Наша короткая жизнь

Эту крошечную квартиру по обыкновению заполнял сигаретный дым. Им пропиталось здесь все: обшарпанные стены, старенькая мебель, немногочисленная одежда, валяющаяся то тут, то там, масляные краски, холсты и картины. Пропитался и он сам – бедный художник с безызвестной улицы по имени Джори Монье. Его пальцы давно пожелтели от табака, а на лице, хотя ему еще не было тридцати, начали появляться ранние морщины. И никотиновая палочка привычно была зажата меж одинаково тонких губ. Сейчас он сидел на небольшой деревянной табуретке и орудовал тончайшей кисточкой, вырисовывая мельчайшие детали мужского лица. Оно не было серьезным: в карих глазах плясали черти, уголки губ были чуть приподняты, а обрамляли его локоны золотых волос, чей цвет, как ни старался Джо, не могла передать краска. Мужчина был одет в белый халат, а в руке у него был стаканчик с ароматным кофе. Звали его Эрик Блэнк, он некоторое время был лечащим врачом Монье, который не так давно выписался из не самой презентабельной, но все же больницы, в которой он боролся с последствиями инсульта. Джо не знал, зачем он рисует этого человека, но ему нравилось это делать, да и картина получалась превосходной, на все же остальное ему было плевать. Он не срисовывал с фотографии, а тем более ему не позировал Эрик, но получалось живо, как будто этот человек сам стоял перед ним и улыбался именно ему. Брал он этот образ из головы, ориентируясь лишь на некоторые наброски, сделанные еще в больнице. Поэтому художник сам удивлялся, насколько точно он запомнил каждую линию на лице доктора, каждую складку на его халате и каждый блик на золотых волосах. Задумываться, почему этот человек его так зацепил, Монье не хотелось. Душа его уже состарилась настолько, чтобы понимать, что самокопание ни к чему хорошему не приводит. Его просто восхищал этот человек, больше он узнать не пытался. Неприятная трель звонка раздалась внезапно. Кого мог принести черт в эту Богом забытую халупу, Джо не знал, но, тем не менее, поднялся, кинул окурок в пепельницу и, раздраженный тем, что его оторвали от любимого дела, пошел открывать. Глазка на входной двери никогда не было, да и не заперта она была. Художник был человеком довольно беспечным. А чего ему бояться? Воров? Убийц? Первым нечего было брать, кроме картин, которые стоили сущие копейки, а последним он был бы даже рад, ведь не прервал свою бессмысленную жизнь только из-за того, что банально трусил. Он открыл и увидел того, кого видеть хотел меньше всего. Это был именно тот человек, которого послать подальше, чтобы продолжить свою работу, он не мог. Персонаж сошел с картины. Перед ним стоял Эрик Блэнк собственной персоной и мило улыбался Джо. Но как только он учуял табачный дым, стал похожим на взрослого, собирающегося отчитывать ребенка. Художник лишь поморщился. Вот такой врач, который был реальным человеком, а не двухмерным изображением, нравился Монье куда меньше. - Тебе что-то нужно, док? – спросил Джо, еще надеясь распрощаться с врачом по-быстрому. - Да так, пришел проведать тебя. Вижу, я появился вовремя, потому что еще чуть-чуть, и ты бы задохнулся в клубах этого ядовитого дыма! – он демонстративно зажал нос двумя пальцами, оттеснил Монье в сторону, нахально вламываясь в квартиру со словами: - Дверь, пожалуй, можно не закрывать, - и пошел искать открывающиеся окна. Хозяину ничего не оставалось, кроме как помочь нежданному гостю. Но, когда Блэнк уже намерен был открыть дверь в мастерскую, Джо внезапно запаниковал. Он ненавидел, когда кто-то смотрел на Его картины. Тем более в Его мастерской. Это было что-то особенное, интимное. Каждая продажа казалась ему чем-то варварским, но деньги надо было откуда-то брать. Поэтому он загородил дверь собой и как-то раздраженно сказал, что туда нельзя. Хотя он хотел произнести это как бы между делом, не привлекая лишнего внимания, но он слишком давно ни с кем не общался, постоянно угрюмо молчал и водил кистью по холсту, поэтому не контролировал ни свой голос, ни мимику. Док возражать не стал, однако напоследок излишне заинтересованно посмотрел на дверь. Несмотря на этот маленький инцидент, остальные окна они открыли. Благодаря сквозняку дышать в комнате, где они решили сесть, да и во всей квартире, стало немного легче, стал различим даже едкий запах какой-то сильно измельченной травы в пакетиках, гордо именовавшейся чаем, который хозяин предложил гостю. А сесть они решили на кухне – помещении с холодильником времен Французской Революции, маленьким столиком и двумя, так как больше просто не помещалось, сбитыми наскоро табуретками. Эрик был именно тем человеком, который мог разговаривать вечно, в отличие от Джо, говорившего краткими, обрывистыми фразами и только по делу. Но если обычно художника раздражало поведение дока, то сейчас тот был ему даже благодарен за это. Его бессмысленная болтовня разряжала обстановку в комнате, и хотя бы не было того неловкого молчания, что непременно сопровождало большинство бесед Монье. Однако, Джо не обманывал себя надеждами, что врач пришел просто так. Он вообще не верил, что человек может забрести просто так в его квартал, ведь здесь запросто можно лишиться парочки зубов или удариться глазом о чей-то кулак. Да и тем более, за те дни, что художник был знаком с Эриком, он успел его неплохо изучить, хотя тот был далеко не открытой книгой. Или, хотя бы, не на привычном для уха Монье французском языке, а на английском, который Джо был с детства не по душе, зато являлся родным языком дока. Но наблюдательный художник научился смотреть не только на обертку, ведь в картине главное – душа, которую надо было изучить с немецкой точностью, чтобы рисунок ожил. Он не любил ходить вокруг да около, был достаточно прямолинеен, поэтому, когда ему надоело слушать пустые речи, он задал один точный вопрос, которого, пожалуй, Эрик и ждал: - Зачем ты пришел? - Знаешь, ты мне нравишься, - лучезарно улыбнулся он. Док казался бы беззаботным, если бы не тень опасения в его глазах. Он все же не знал, чего ждать от Монье. Мало ли как отреагирует художник на такое заявление, да еще и от парня. Он дал тому недолгую паузу, чтобы обдумать его слова, после чего продолжил: - Еще тогда, в больнице, когда тебя только привезли. Я не знаю, что в тебе зацепило меня, но я в последнее время непозволительно много думаю о тебе, и мне кажется, я скучал. Знаешь, давай встречаться. Джо ожидал всего что угодно, но только не того, что выдал сейчас Блэнк. Он сидел на этой маленькой кухне в обшарпанной квартирке и впервые за долгое время был в недоумении. Он не пытался анализировать себя, как других людей. Как говорилось раньше, для этого его душа была стара. Он видел себя лишь в роли постороннего наблюдателя и давно перестал воспринимать, как действующее лицо. А теперь, в этой комедии под названием «жизнь» произошло событие, которое заставило его вспомнить о том, что он все еще на сцене. Теперь на него смотрела пара этих пытливых карих глаз, требуя ответа, и именно он, никто другой, должен был решить, что сказать этому человеку. А ведь он уже и забыл, как это – принимать решения. Для него это было слишком спонтанно, он не мог понять, кто для него этот человек. Он знал этого Эрика, как знает его родная мать, но если та понимала, что к чему, и кем она ему приходится, то художник потерялся в бесконечном лабиринте. Еще пять минут назад ему казалось, что он предскажет действия этого человека, увидит наперед все эмоции, которые непременно отразились бы на его лице, но он забыл, что тоже способен вызывать у людей какие-либо чувства. В этом был его просчет. Он был обезоружен и абсолютно беспомощен. Ему только и оставалось, что смотреть на дока, умоляя решить за него. Ведь он не знал, как Ему поступить. Если бы он был кем-то другим, он бы быстро принял решение, но он был собой. Через несколько минут, когда мысли его, наконец, пришли в порядок настолько, что к нему вернулся дар речи, Джо смог решиться на эту авантюру. Смог дать себе возможность попробовать, произнеся одно короткое, неуверенное: - Давай… - пересохшими губами. Оба облегченно выдохнули, ведь для обоих это был важный шаг. Но это условное понятие, исходя из которого, они являлись парой, внесло еще больше неловкости, поэтому Эрик довольно быстро ушел, предварительно поцеловав Монье. Аккуратно, осторожно и невинно. Он лишь коснулся этих тонких губ своими и оставил художника одного с его мыслями. Вот тогда Джо начал жалеть, но было уже поздно. Впервые ему не хотелось рисовать. Как только док ушел, он лег на старый диванчик, находившийся в его мастерской. Тот подозрительно скрипнул, впился пружиной в бок Джо, но он, казалось бы, наплевал на такие неудобства. Сейчас он испытывал куда более ощутимое – душевное неудобство. Его редко когда тянуло к людям. Парням ли, девушкам ли. А людей никогда не тянуло к нему. Не то что бы он был урод внешне или внутренне. Он был человеком в достаточно изящной обертке. Тонким, с аристократическими чертами лица, доставшимися ему от матери, длинными, заплетенными в небольшой низкий хвост русыми волосами. И если бы он захотел, он бы был окружен людьми, но ему это было не нужно. Его картины – вот чем он жил. А теперь в его маленький нарисованный мирок, переворачивая все понятия о жизни, бесцеремонно, не спрашивая разрешения, вторгся Блэнк. Он был чужим в этом мире идеализированных художником людей, но доку, похоже, было на это плевать. Он не думал, что парой слов, сказанных им Джо, он перевернет его жизнь. Он всего лишь добивался того, что хотел, ведь художник ему действительно понравился. Док всегда был правильным: золотая медаль, красный диплом, получение работы во всегда боготворимой Франции, для начала неплохая работа, на которой он выкладывался по максимуму. И тут появляется человек, который плевать хотел на эти правила. Он говорит, что думает. Делает только то, что хочет. Он был абсолютной противоположностью Эрика, который привык играть в свои игры за маской учтивости с чинно опущенной головой. Если бы док задумался, он бы понял все это. Но Блэнк брал факты. Он не разбирал их, оставлял целостными. Он знал, что ему нравится Монье, он думал о нем, и этого для врача было достаточно. Эрик шел домой, довольный собой. Жил он не так уж далеко от дома художника, однако в куда более благоприятном районе, поэтому решил пройтись пешком, а не набиваться в метро в час пик, словно еще одна селедка в банку. О том, что это может стоить ему парочки целостных костей, он не думал. И на удивление, ему повезло. Думалось ему на свежем воздухе куда лучше, чем в забитом общественном транспорте. Никто из них не знал, что будет дальше. Ни один толком не представлял, что происходит сейчас. Они оба продолжали жить, как жили, не замечая поворотов и превратностей судьбы. Иногда незнание лучшее лекарство против всего. Не знать – это как не придать знание, почти то же самое, что не иметь проблемы. Но Эрик Блэнк, к своему несчастью, а может и наоборот, счастью, не умел мириться с незнанием. Он был твердо уверен, что быстрее разберется, кто он для художника и кто художник ему, только попробовав с ним встречаться, поэтому намерен был действовать решительно. Но и осторожно. Ведь таких трусов, как Джо, надо было еще поискать. Он почти боялся других людей, наблюдал за всеми издалека, никогда не расставался со своим блокнотом, и как только к нему кто-то обращался, если не было крайней необходимости отвечать, утыкался в него, уходя таким образом от разговора. Это док подметил еще в больнице. Его всегда интересовали люди, подобные Монье, и, в отличие от многого, это Эрик признавал. Что у них на уме, никто не знал. Кроме них самих, конечно. И Блэнк всегда стремился украсть их тайны, узнать, что крутится у них в голове, когда они отрешенно глядят на этот мир. Узнать, о чем они думают, когда с детским восторгом смотрят на какой-нибудь клочок бумаги, изрисованный маленькими фигурками или исписанный мелким почерком. У таких людей все, что изображается на бумаге, где-то на черновике, небольшое и компактное. Такую особенность приметил за ними врач. Именно из-за того, что Джо был из таких людей, док обратил на него внимание в первый раз. Некоторое время они наблюдали со стороны друг за другом. Но когда док поймал себя на мысли, что бессознательно ищет в толпе русоволосую макушку, он, наконец, понял, что пора прекращать играть в «гляделки». Но к тому времени Монье был уже полностью здоров, а Блэнку только и оставалось, что оформить выписку. «Поздно», - сказал ему внутренний голос. И он был на девяносто девять и девать процентов прав. Но Эрик не был бы Эриком, если бы не шел по жизни с кредо: «Никогда ничего не поздно». Именно поэтому он заявился в квартиру Монье, как гром средь ясного неба. К тому времени он уже все решил как за себя, так и за художника. Именно тогда он мертвой хваткой ухватился в эту одну десятую процента и получил то, что хотел. По принципу: все или ничего. *** День подходил к концу, огненный диск солнца лениво скрывался за горизонтом, постепенно унося с собой тепло и свет. Джо наблюдал за ним из окна своей однокомнатной конуры и думал. Он ведь мнил себя чем-то подобным, тем, кто только наблюдает, не вмешивается. Посторонним среди родных. Нет, он никогда не чувствовал себя лишним, знал, что так должно быть. Но теперь все внезапно перевернулось с ног на голову, и перестала быть важной мысль о том, как надо, а как нет. Он долго не мог заснуть, старый диванчик теперь, когда он пытался сосредоточить мысль на нем, казался ему особенно твердым и неудобным. Пружина все еще впивалась в бок. Было чувство, что и без того узкое спальное место урезали сантиметров на десять. Становилось сложным повернуться и не свалиться на пол. Мысли, как тараканы, лезли в голову и разрывали ее изнутри. Уже под утро, когда короткая летняя ночь окончательно сдала позиции, ему удалось заснуть, притянув поближе к туловищу худые ноги. Сон был крепкий, но какой-то нездоровый, как обычно бывает, когда засыпаешь под утро. От такого сна не просыпаются бодрыми и посвежевшими, а наоборот, еще более помятыми, чем до него. И художник не был исключением. Стрелка часов близилась к полудню, когда он только-только поднялся. Его левая рука привычно затекла, и он пытался размять ее, гоняя лениво текущую по жилам кровь. У него было ощущение, будто бы он пил всю ночь, хотя он давненько не притрагивался к початой бутылке по этикетке – пятилетнего, а на самом деле уже семилетнего коньяка. Он поднялся, надел старенькие домашние штаны и пошел на кухню. Там, в раковине лежала турка, которую так и не вымыли. Джо наскоро сполоснул ее, залил туда воды почти до краев и поставил на конфорку. Огонь под посудиной зажегся не сразу, для этого пришлось прибегнуть к помощи спичек. С помощью той же спички он зажег и сигарету, толстую, дешевую настолько, что на ней даже не обозначили фильтр. Монье обожал кофе с привкусом никотина. Вот вода закипела, и он бросил туда полную ложку кофе, которое выделялось среди остальных его продуктов ценой и было действительно неплохим. Тут же выключил огонь, потому что жидкость в турке начала стремительно подниматься. Затем он налил в чашку горький горячий напиток и принялся аккуратно пить его, смотря стеклянными глазами куда-то вдаль, меж многочисленных многоэтажек, и изредка поднося сигарету к губам и аккуратно затягиваясь. В таком состоянии Эрик застал бы художника, если бы умел ходить сквозь стены или просто додумался зайти без предупреждения. Но он упорно жал на звонок, услышать противную трель которого даже через дверь ему позволяла ужасная звукоизоляция. Сегодня была суббота, поэтому он мог позволить себе прийти так рано. Монье же мигом пришел в себя, затушил сигарету в пепельнице, оставил кофе дымиться на столе и пошел открывать гостю. Он уже знал, кто это. Это было довольно предсказуемо, ведь только один человек мог к нему прийти. Он неохотно открыл дверь и увидел Блэнка. Хотя… ему было даже интересно, как поступит док в следующий момент. У художника были отношения до этого. С двумя девушками. Они были обе милыми миниатюрными француженками. Но он не смог совместить отношения и рисование, поэтому они были недолгими, и опыта в амурных делах у Джори было очень, очень мало. Да и Эрик не напоминал хрупкую особу женского пола. - Привет, - поздоровался врач и несмело улыбнулся. - Привет, - буркнул Монье и пропустил Блэнка в квартирку. - Я когда-нибудь отучу тебя курить, - сказал он, разуваясь и идя за хозяином, успевшим развернуться и пойти в кухню. Художник лишь скептически хмыкнул. Сколько раз слышал он эти слова, но ни один из говоривших не смог даже ненадолго оторвать его от сигареты. Некоторые же втягивались сами. В кухне Джо, ожидаемо, ничего не изменилось. Она была все такой же маленькой, заваленной барахлом комнатушкой, разве что теперь на столе стояла одна-единственная чашка с кофе, поэтому дока перестала интересовать еще вчера, спустя пять минут беглого разглядывания. А вот что было интересней, так эта та комната, в которую Монье не пустил. Чего ждать от художника, Блэнк не знал, поэтому ожидал чего-то грандиозного, что сильно бы его удивило, из-за этого он, наверно, сильно бы разочаровался, узнав, что там всего лишь мастерская с двумя или тремя десятками второсортных картин. Но он об этом не знал, поэтому первым его заданием самому себе было выпросить у Джо разрешение на посещение этой комнаты. Однако, Блэнк понимал, что увидеть запретное помещение – это всего лишь бонус. Самое главное, что если художник разрешит зайти туда, это будет значить, что он в некотором роде доверяет Эрику, а это уже достижение. - Чай или кофе? – скучающе спросил Джо. - Чай, - не задумываясь, ответил док. – А что в той комнате? Ну, в которую ты меня вчера не пустил, - как бы между тем спросил он. Монье в это время как раз наливал в чайник воду. Его рука дрогнула, и он пролил часть воды на столешницу. Впрочем, сразу после этого схватив лежавшую неподалеку тряпку и вытерев, он сделал вид, что ничего не произошло. Хотя, несмотря на то, что он ожидал этот вопрос, Эрик застал его врасплох. - Картины. – И ни слова больше. - А про что они? Ну, о чем рисуешь? – спросил док с большей заинтересованностью, чем следовало бы, этим еще больше напугав художника. И тем не менее, тот ответил: - Разное. В основном, на них люди. Есть, правда, и парочка натюрмортов, но, кажется, пару недель назад я их продал. Пейзажи не люблю, да и вообще фон рисовать не очень нравится, - медленно, как будто выдавливая из себя слова, сказал он. Блэнк остался этим ответом удовлетворен и решил сейчас больше не пытать художника. Вряд ли его прямо сегодня пустят. Джо не из таких людей, которых стоит торопить, поэтому док ловко перевел тему с запретной комнаты на одного забавного пациента, что поступил к ним сегодня и поинтересовался, как чувствует себя после выписки Монье, посоветовав тому поменьше курить. Хотя и знал, что художник все равно проигнорирует этот его. Расстались они более-менее тепло. Художник даже слабо и стеснительно улыбнулся, будто бы давно разучился и не уверен, что помнит, как это делать. Но все-таки - это был успех. Хотя видя эту улыбку, док даже не решился поцеловать Джо. *** Прошел уже месяц с начала их отношений. Док разрывался между работой и домом Монье. Причем получалось у него это достаточно удачно. Через день-два он обязательно объявлялся на пороге неказистой, но уже ставшей такой родной квартиры, всегда улыбался и иногда приносил с собой что-то вроде вина. Под действием спиртного художник был куда более разговорчив, однако и спаивать его Эрик не собирался. Док каждый раз отчитывал Джо за то, что он курит в квартире, да еще и в таком количестве. Открывал все окна и демонстративно облегченно вдыхал свежий воздух, высунувшись из окна в кухне. Это порядком раздражало художника, но и забавляло. Однако дверь в запретную комнату для Блэнка все еще оставалась закрытой. Но, когда они в очередной раз пили кофе в теперь казавшейся даже уютной кухоньке, Монье обмолвился о том, что закончил одну из своих новых картин и даже высказал желание показать ее доку. Тогда перед ним в первый раз открылась потрепанная временем дверь, ведущая в мастерскую художника. Мольберт был повернут в сторону окна, а так как дверь была напротив него, сразу Эрик картины не увидел. Но, проследовав за хозяином квартиры, оказался прямо перед нарисованной девушкой. Сама по себе особа была невыразительна, но какой-то определенный шарм предавал ей алый фон, и даже эта самая заурядная личность казалась необычной. Под серыми, воинственными, но уставшими глазами залегли тени бессонных ночей. Длинная темная челка падала на глаза и полностью закрывала один из них, локоны же спадали на плечи и спину. Стояла девушка чуть боком, скрестив руки, а надета на нее была великоватая ей расстегнутая кожаная куртка. - Кто это? – вырвалось у Эрика само собой. – Твоя знакомая? - Нет, - ответил Джо. – Первый и последний раз я видел ее в метро около двух недель назад. Она сидела как раз передо мной, и я мог прекрасно рассмотреть ее. - Ты рисуешь только случайных прохожих? – полюбопытствовал док, намекая. И этот его намек был прекрасно понят. - Я закончил рисовать твой портрет около трех недель назад, но уже и не помню, куда кинул, пожал плечами Монье. – Сейчас, он должен быть где-то здесь, - и принялся смотреть среди прислоненных к стенам по всему периметру комнаты десяткам картин. Впрочем, вскоре нашел нужную. В отличии от девушки, хотя и самой обыкновенной, но изображенной странно и загадочно, Блэнк был нарисован сугубо реалистично. В своем белом халате, со стаканчиком с кофе и на фоне больничных стен. Необычайно мастерски было прорисовано лицо, выражены глаза, подчеркнуты нос и губы, ложбинка над ними и волевой подбородок с небольшой ямочкой. Доку оставалось только поражаться искусству художника. - Красиво, - выдохнул он. – Где ты научился так рисовать? Казалось, Джо он немного смутил, парень отвел взгляд и начал поспешно объясняться: - Художественная школа, а после нее уже никуда не ходил. Так, любительски рисовал и зарабатывал на этом, - мялся Монье. От этой привлекательной стеснительности у дока на губах появилось некое подобие снисходительной улыбки, и он поспешил поцеловать Джо. Это был долгий, тягучий, неторопливый и не глубокий поцелуй. Они просто сминали губы друг друга, то и дело захватывая или прикусывая их. Но тем не менее, эти незамысловатые действия приносили безумное, преимущественно эстетическое удовольствие. Теперь, приходя, док открывал и старое, безумно скрипевшее, но большее окно с прекрасным видом в мастерской Джо. Смотрел, как тот делает наброски, рисует, заканчивает картины. Принюхался к масляным краскам, и их не самый великолепный запах стал для него чем-то родным, он перемешивался с ароматом кофе и табачным дымом, заполняя квартиру Монье, делая ее не пустой, выражая ее хозяина, такого странного и не похожего на самого Эрика человека. Это безумно нравилось и привлекало дока снова и снова. В своей квартирке было одиноко. С ее бездушным евроремонтом, хорошей вентиляцией и абсолютно пустыми комнатами. Опротивели так и не до конца разобранные коробки, еще валяющиеся везде и всюду, даже не смотря на то, что во Франции он жил уже больше года. Хотя последние четыре месяца ему было не до привнесения уюта в свою квартиру, скорее уж он обживался в другой. Постепенно их отношения перешли на другой уровень, когда док с жадностью ловил каждый стон Джо, засыпал, уткнувшись носом в его макушку и обнимая со спины хрупкое тело. Кажется, от его волос стало меньше нести никотином. Каждый раз, когда Эрик приходил к таким мыслям, губы его сами собой растягивались в довольную улыбку. Да, все-таки это его маленькая заслуга. Но чем дольше они жили вот так, почти что вместе, тем явственнее Блэнк понимал: ему это все надоело. Не было больше той загадки, что надо было разгадывать, не было тех тайн. Осознание этого уродовало изящные черты лица художника, выворачивало наружу недостатки души. И что-то потухло. Что-то так и не зародилось. И настала та стадия отношений, когда за улыбкой таилось безразличие. Безразличие стремительно перерастало в боль, отвращение и презрение. Док кожей чувствовал прутья клетки, что когда-то показалась ему свободой. Ему хотелось сбежать, но он никак не мог решиться на это. Посреди ночи, когда Джо мирно сопел в своей мастерской на диване, он долго вглядывался в такое родное, но одновременно противное лицо: рассматривал губы, нос, брови, скулы, прикрытые веками глаза. Затем решил, что ему надо проветриться. Он не планировал уходить, нет, он думал, что всегда сюда вернется. Вот только… Вот только что-то пошло не так. Сейчас бы он с удовольствием выкурил несколько сигарет. Морозный воздух неприятно холодил легкие. Ранним осенним утром он стоял на улице возле подъезда Монье в кое-как накинутой одежде и всматривался в стоящие рядом облупленные многоэтажки. В них не было ничего примечательного. Расписанные уродливыми граффити, они бетонными коробками возвышались над Эриком. Только сейчас он понял, как это место давит на него. Хотелось уйти, нет, убежать. И он подчинился своему желанию, отправившись гулять по окрестностям. Это было самое безопасное время для таких прогулок. Солнце уже освещало краешек неба где-то вдали, но город еще спал. Парень и сам не заметил, как вышел в благополучные районы. Где-то здесь должна располагалась его больница, через пару остановок метро находилась его квартирка. Впервые за последнюю неделю он побывал в своем доме. Со все еще неразобранными коробками. К художнику в этот день он так и не вернулся. Не пришел и на следующий. И через неделю, и через месяц. Он просто сбежал, наплевав на кое-какие вещи, оставленные у Джо. Ему было стыдно. И страшно, страшно снова оказаться в той клетке. Он сменил сим-карту, уволился из больницы и попытался уничтожить все наводки, боясь, что художник его найдет. Впрочем, Монье не стал искать парня. Потому что он был мертв. Инсульт. Над бездыханным телом кружили мухи, хотя окно в мастерской и было закрыто и плотно зашторено. Впервые за три месяца.