Killers' Moan

Следуя за небольшими пятнышками крови по стене и более яркими кляксами – наверняка, отпечатками руки – Освальд не может не вздрогнуть. Он посвятил Виктора в столь многие из своих планов, что он начинал казаться единственным источником устойчивости в его небольшом подпольном королевстве – Виктор Зсасз всегда в форме, аккуратно одет, до зубов вооружён и готов ко всему. Но он всё ещё смертен, и это внушает страх за себя. Если смогут одолеть Виктора, то доберутся и до него. – Гейб! – как можно громче позвал Пингвин. Спустя пару минут он объявился, что-то бормоча себе под нос. В руках у него пару свежих полотенец и бутылка этилового спирта. – Сплетни распространяются быстро, – отвечает он на вопросительный взгляд и проходит мимо Пингвина, вперёд, на лестницу, где почти нет следов крови. Будто Зсасз испарился прямо здесь, на третьей ступеньке, стал пылью и не собирался возвращаться. Освальд передёргивает плечами. Когда они находят Виктора на той самой кушетке, которую он сам водворил прямо посреди подвального помещения, будто пьедестал или лежачий трон, он уже по пояс обнажён и с обезумевшими глазами пытается раскрыть хоть немного разрез. – Виктор, – облегчение, с которым сорвалось, беззвучное, имя Зсасза, доказывает самому же Пингвину, что он слаб. Его не покидают мучительные переживания за мать, за расползающиеся связи и ненужные убийства, которые, как говорит ему его нутро, как говорит ему злобный убийца, которого он всё ещё подавляет зачем-то, ни к чему толковому не приведут. Но он не видит иного выхода. – Расслабься, бойскаут-энтузиаст, – хмыкает Гейб, грубовато прижимая Зсасза за плечи к кушетке, чтобы заставить лечь. – Ты не мог бы быть осторожнее? Это единственный в своём роде и самый профессиональный хитман, которого я когда-либо знал, – бормочет Кобблпот. – В прошлый раз у него был железобетонный стояк, когда я зашивал ему спину. Зсасз смеётся. – Давно мне… не было так хорошо, – выдувает он с потоком воздуха, когда Гейб принимается за дело – осторожно расширяет порез, чтобы извлечь пинцетом пулю. Освальду остаётся только обмакнуть потный лоб Виктора уголком полотенца, вглядываясь в лицо, на котором кляксой расплескалось бешенство, наслаждение и веселье. – Да, босс, – он говорит на последнем дыхании, когда Гейб закрывает порез. – Я люблю, когда больно. Последний его стон отчего-то поднимает волну черни со дна души Пингвина, если таковая вообще имеется в наличии. Он вспоминает один единственный раз, когда Зсасз поцеловал его – больше Освальд не давал себя целовать. Но его лицо уже невинное и до неадекватного спокойное – вырубился. Виктор только и делал, что пытался посягнуть на него, так или иначе, в последнее время как-то смягчая свои изящные выпады ввиду отягощённого отсутствием матери рядом положения Пингвина. Он задавал вопросы такие, будто хотел как минимум запутать, чтобы выведать одному ему нужное нечто, как максимум – действительно получить правдивый ответ. И эти разговоры почти всегда оставляли после себя смуту в душе. И, глядя на спокойное лицо, закрытые веками глаза, в которых можно было потеряться и умереть, не найдя выхода в реальность, Освальд чувствовал всё то же самое, но не препятствовал самому себе на пути к осознанию собственных реакций и их значений. Он провёл указательным пальцем по меткам на левой руке Зсасза – его кожа была такой горячей. Освальд так давно не касался его кожи вот так, беспрепятственно. Он не знал, что обрёк себя на сутки подобных разговоров одним только: – Я сам побуду с ним, Гейб. – Осторожнее с Зсасзом, босс, – счёл нужным предупредить тот, но Пингвину не нужны были предупреждения. Он совершенно точно контролировал свои действия. – Никогда не знаешь, что у него на уме. Иногда Освальду казалось, что Зсасз и сам не знает, что у него на уме. Как, например, когда Зсасз, открыв глаза, добрых пять минут не сводил тёмного взгляда с него, Кобблпота. Или когда сказал: – Прошу прощения, – в точности так же громко и незаурядно, как и тогда, во время ночного визита к Лоубу. – Кажется, пора играть так, как положено… – Не по правилам, – доканчивает за Освальда Зсасз. – Ты убиваешь по правилам, Виктор. – Это так. Распахнув глаза снова, со скоростью полёта пули, Виктор улыбается. – Почему ты здесь, Освальд? И снова, его выбор слов, его обращение, его тон. Виктор играет на его же поле и по его правилам, и даже в его лиге – Освальду остаётся только парировать, не уступая в изяществе стиля. – Потому что я переживаю за единственного хитмана, которому доверяю куда больше положенного. С Виктором фразы вылетают одна за одной, сами по себе, длинные цепочки из фраз тянутся из его рта, чтобы сковать щупальца, которые ползут к его уму, пытаясь выцепить то, что нужно, оставив бесполезную мишуру в стороне. – Можно подумать, кому-то нравятся убийцы. Освальд поджимает губы. Слишком явная провокация – то ли Виктор устал, то ли и правда немного ему уступает, и специально ли? И… Освальду нечего сказать. Ответить в том же ключе – поддаться, отсечь игривый тон – доказать слабость. Которой нет. Правда ведь? – Убийцы нравятся себе, не так ли? – Освальд зачем-то ещё раз проводит прохладным от воды полотенцем по лбу Виктора. Ему сейчас нужны только сутки покоя, у него нет особых последствий от ранения. – Ты разве недоволен собой? – Честно говоря, начиная со спасения дорогого Джима – кстати, голову я оставил себе – недоволен. – Имеет ли смысл возражать? – Что вы, мистер Пингвин, – Зсасз снова прикрывает глаза, довольный поворотом, – ваше мнение всегда на вес золота. Эти разговоры могут продолжаться вечность, и на этот раз Освальд позволяет себе эту вечность – небольшую, состоящую из двадцати часов. Виктор засыпает и просыпается вновь, открывает и закрывает глаза – но разговор продолжается с того же места, где и закончился. С той же точки, точнее, потому что они разговаривают подтекстом, а не словами. Тонкая игра в кошки-мышки, где кошкой всё-таки является Виктор, иногда хитро глядящий из-под прикрытых век, чем там занимается Освальд. Через пять часов Виктор уже может встать, слабость совсем прошла. Но он ложится обратно. И хотя оба они знают, что Виктору больше не нужно лежать мешком на кушетке, но всё равно продолжают играть по негласным правилам. Освальд теряет себя в этой словесной фехтовальной дуэли, и она приятна, как была бы приятна горячая ванна, от которой он бы не отказался. Не отказался бы и Виктор, но повышать кровяное давление ему совсем ни к чему. И вдруг разговор заходит в мёртвую зону. – Гильзин не будет полезен в этом деле. – Ты клялся, что не смеешь оспаривать мои решения. – Я клялся в этом и дону Фальконе, что не помешало мне возражать, когда он оставил Гордона и его подружку в живых. – Это я попросил, – выпаливает Освальд. – Я знаю, – Виктор отводит взгляд, и вдруг его рука сжимает локоть Освальда. – Я не способен на сострадание, но я знаю, какова голова Бутча изнутри. Это просто опасное и невыгодное мероприятие. Ты можешь потерять и его, и свою… – У меня есть выбор? – Освальд вскакивает и вырывает руку. Губы Виктора покидает выдох, так сильно похожий на уже привычное «птичка». Он прикрывает лицо ладонями. – Уйдёшь? – Нет, – Освальд садится обратно, рядом с бедром Виктора. Эти сутки добровольного заточения, пока Бутч не отправлен туда, куда хочет отправить его Пингвин, он сам приговорил себя к ним. Виктор за секунду оказывается рядом, садится, и его на удивление свежее дыхание с привкусом воды, в которой слишком много хлорки, и упрямый нос на щеке. – Может быть, я и пойду, – но Виктор снова целует. – Птичка, птичка, – приговаривает Зсасз, и его вдруг слишком уж крепкая, каменная, потому что настоящая, хватка мешает Освальду отстраниться и на миллиметр. И Кобблпот ликует, потому что это едва ли не первый раз, когда Виктор делает что-то по-настоящему, так, как не сделал бы кто-то другой. Первый же импульс Кобблпота – взять Виктора на слабо. Но Виктор невосприимчив к ультиматумам, Виктор скажет «уходи» и будет следить за реакцией. Поэтому Освальд просто проводит ладонью по всё ещё оголённому плечу Зсасза вниз, на раненый бок. Его дыхание сбивается. В этом и он, Освальд, тоже настоящий. Как ты отреагируешь на живое, Виктор? Губы Виктора сухие и горячие, и этот поцелуй, третий, совсем не такой, как самый первый. Может, Виктор тоже закинул на живое, ещё раньше, чем это сделал Освальд? Думать не остаётся сил. Кобблпот сжимает пальцами повязку и давит ладонью. Виктор стонет. – Осторожнее с этим, птичка. – Ты не раз замечал, что я крайне неосторожен, – дышит Освальд прямо в лицо хитману, его взгляд очерчивает всё, что может. – Виктор. У Виктора сильные руки. Они сажают к нему на бёдра, и Пингвин учится целовать – так, как это будет отныне делать только он. Виктор влажный и горячий, бесцеремонный. Снова. Врывается и кружит языком, и позволяет впиваться в себя пальцами, и двигает навстречу бёдрами – неважно, что это детские забавы. Виктор с какой-то стороны тоже ребёнок, а юный Освальд этого был и вовсе лишён. Освальд двигается как одержимый, тело давно уже не слушается его. Он двигает бёдрами, седлает своего же хитмана, и роли перестают иметь значение. Виктору наверняка больно подаваться навстречу, но ему это нравится. – Скольких ты убил? – шепчет Освальд в небольшое ухо, вдруг чувствуя себя уставшим сверх меры, а из кармана штанов Виктора торчит его любимый ножик. – Семерых, – Зсасз закрывает глаза и откидывает голову так оргазмически. Это наваждение, захлестнувшее тёмной волной – и кто сказал, что хладнокровные убийцы не подвержены нападкам совсем иных демонов? И пока Кобблпот безжалостно вырезает метки, добавляя к трём ещё два пореза и оставляя новые пять, Виктор успевает пробудить в нём ещё что-то, что ещё предстоит освоить и изучить. Каждый подобный кусочек себя, Пингвина, Освальд крутит и вертит во все стороны, осторожно рассматривая, чтобы уложить в общий паззл. Ему давно не было так хорошо, как сейчас, когда он ёрзает на стояке у хитмана, глаза которого скоро превратятся в чёрные дыры и поглотят целый мир. Виктор стонет, и Освальд стонет тоже. Один – впервые от боли, а другой от наслаждения. Убийцы стонут. Маленькая вечность подходит к своему завершению и закручивается спиралью. Теперь между ними не только хруст костей.