Feathers

Иногда, после терапии и между приемами пищи, а особенно – вечерами, плавно переходящими в ночь - им не стоит заигрываться, превращая серо-белую комнату в поле брани. Ясельные замашки не лечатся в этих стенах, но ими лечат. Они никому не нужны – вдвоем и, кажется, у Чимина много причин, чтобы после процедур усаживаться на кровать и смотреть так, будто у Хосока не капельница, а нагое тело. Чим часто облизывается, подкрадывается и мурлычет, говорит тихо, чтобы слушали внимательнее, касается там, где не положено. После стольких совместных месяцев Хосоку не страшно с ним наедине, и все чаще бывает, что они ждут, пока их оставят в покое. Не вслух, но про себя - то были его частые эротические сны и переслащенные бредни, необоснованные смыслом. Их расстегнули с рубашкой, а к шее приставили ребро ладони, другою же – сжали пах. Хосок вскинул подбородок и взглянул с вызовом. Но не с тем, что «слабо?», а с тем, что «ты здесь, когда я хочу тебя, спасибо». А он хочет так, что низ живота теплеет и плавится, а кончики пальцев пропадают с дрожью в рыжих прядках. — Чим…ин… — и рывком подался вперед, а рыжий, обняв за талию, дал ощутить, как ему тяжело дается воздержание. Утомительно находиться поблизости и не забирать, претерпевать Хосока и его посылы, влажные губки бантиком, капризные ужимки, умильные вздохи, и даже разочарованные. Он же отчаявшийся. У отчаяния особый вкус, его приятно слизывать, он отдает горьковатой ванилью дурацких лекарств. Хосок наслаждается мучительными минутами предварительной пытки, пристает к Чимину, ведет губами по шее, под ушком, томительно вздыхает. Слетают смешные теплые пижамы, слоями – вниз, а тела ближе и плотнее, и руки по груди, по бедрам, до стонов многозначительных и хриплых. Чим проводит языком по нижней губе Хоупи, проскальзывает в теплоту рта, оттаскивает его за волосы чуть назад и наклоняет над матрасом, обсыпанным перьями, с нежностью и страстью наказывает взасос. Хосок упирается руками ему в грудь и старается вывернуться. Не любит он это пушистое и щекочущее белое облако. Быть в нем оттраханным Чимином и не иметь возможности сбежать - уже практически участь. — Пожалуйста... не надо. — Не-а. Чимин разрывает поцелуй и отталкивает Хосока в ненавистную ему мягкость. И перья взлетают выше, с пылью, с серебром искусственного света. Чим укладывается следом, раздвинув Хосоку ноги, обжигает его бедра и рычит, пропитывая горячим дыханием шею. Хосок отвечает на него незамедлительно, чувственно растягивая гласные и расслабляясь, подпуская маленькие нежные ручонки по внутренней стороне бедер к сгибам колен, симулируя то, что определенно случится. Хуже всяких процедур и белых таблеток, порошковых растворителей на дне стаканов – то, как Чимин беспредельно развратно смотрит и сползает ниже, рисуя языком дорожку по животу. Он добирается губами до члена, ласково прижимается к головке, выцеловывает и, придерживая ствол рукой, заводит за щеку. И продолжает смотреть, пачкаясь в смазке, продолжает выщипывать хёну нервы, смаргивая длинными ресницами аккуратное извинение. Не стерпелось ему лежать и трогать себя в одиночку. Хосок тянет рыжие прядки, выгибается, вынуждая Чимина взять в рот полностью и заглотить. Расслабив горло, Чим делает Хосоку хорошо и сводит два пальца вниз по промежности, массирует дырочку. Хосок тихо и восторженно смеется, заливаясь краской, он направляет Чимина, взяв за запястье другой руки, обсасывает ему пальцы и толкается выше. Он готов услышать все, что угодно. Лишь бы между строк значилось: ты не лишний, не изгой, не странный и апатичный мальчик с нарколепсией. Чимин так не считает. Чимин взбирается выше и усаживается на бедра, елозит и игриво ухмыляется. Хосок облизывается и подзывает: — Иди ко мне… И Чимину несложно пододвинуться, упереться членом в хосоковы губы с волшебной родинкой, заложить руки за голову и прогнуться в спине. Хосок, может быть, и не особенно талантлив, зато определенно знает, от чего у Чимина сносит крышу. Пока он отсасывает, Чим, закатив глаза, воображает, как в следующее мгновение он раздерет Хосоку половинки и протиснется между, толкнется вовнутрь так сильно, что ощутит всю отдачу, реакцию каждой клеточки хёна. Но он оказывается гораздо нежнее, сначала он ложится сверху и долго целует Хосока, дает ему привыкнуть к себе, как будто у них в первый раз, облизывает его ключицы, эти сказочные выпирающие косточки, прижимается губами к груди, соскам. Хосок наблюдает из-под полузакрытых век, преданно кладет руки ему на плечи и расслабляется. Как он податлив, терпелив, как доверчиво смотрит в глаза и жадно шепчет такое увлекательно-пошлое, что Чимин уже не сдерживается. Чим любит его уверенность в них двоих, в завтрашнем дне, в том, что неизбежность соития не расценивается по дешевке. Чуточку лубриканта, волнительный вздох, и Чимин садится удобнее, закидывая ноги Хосока себе на плечи. Несколько секунд тратит на чуткое прикосновение, проводит раскрытыми ладонями по плоскому животу. Он медленно входит в Хосока, держась за его ляжки, наклоняется ниже, и Хосок прилипает, радушно принимая Чимина глубже в себя и объятия, ловит его, хватаясь за шею. С каждым толчком, он все ближе к окончанию реальности, но пока чувствует так много, пока ощущает так горячо и сполна – будет терпеть страстно-опаляющую боль, внимая желаниям Чимина, внимая его дыханию и низкому рычанию раззадоренной пантеры. Пантеры не бывают такими рыжими, и Хосок дерет Чиму за волосы, не прощает за беспредельную властность. А к спине, к бокам и рукам, ягодицам – клеятся перья, и проведя по ним локтями, простонав и запрокинув голову, Хосок ругается на них, на непослушного Чимина, на то, как он долбит бедрами и страшно вздохнуть лишний раз в темпе, боясь порваться. Чимин не щадит, заставляет скрипеть кровать, а перьевое облако вздыматься выше. И поцелуй, смешанный с пылью, Хосоку ни за что не должен был понравиться, а он хочет еще, он сам кусает Чимину губы, сам играет с языком, хватается руками за жесткие прутья изголовья кровати и рьяно насаживается на него. Иногда он просит взять его сзади, а когда не просит, Чим берет без разрешения. И начинается. Хосок лицом в перья, отплевывается, едва успевает прийти в себя, как Чимин уже по основание внутри и налегает, давя руками на бока, цепляя за волосы и прикусывая изгиб шеи, плечо. Он поднимает Хосока на колени и плотно прижимает к себе. У Хосока ломит позвоночник, и вся его сила стягивается комочком в пояснице. В истоме и скороговоркой он просит «быстрее». Потом все очень странно и мутно, все рушится, и Хосок обмякает в руках Чимина, позволяя делать с собой все, что угодно, хоть расчленить и вынести по пакетам в морозильник. Случается так, что Чимин идет против правил, ложится перед Хосоком, раздвинув ноги, и приглашает быть настойчивым и сильным, кивает,поглаживая мошонку. Хосок опасливо занимает позицию сверху, примеряется к ощущениям, но справляется ладно. Трогает Чимина, целует, щекочет дыханием живот и лобок, между его ног задерживается надолго, причмокивает и глотает после сиплого выдоха. И этой ночью Чимина швыряет по кровати так, как никогда: Хосока невозможно остановить, он трахает его с такой мощью и резвостью, что на следующее утро Чим не в состоянии подняться с постели самостоятельно. Хосок его испарил и переплавил, а в конце оставил засос над левым соском. Чимин потирает награду и улыбается, в конце концов, это даже мило, и прикрывает пижамной рубашкой, пока Хосок невинно спит. Больные, психически неуравновешенные, вынырнувшие из-под плотных больничных одеял и собственных страхов. Им говорят: безнадежно. Пришедшие сюда однажды, возвращаются снова. Они и рады. Чтобы встретиться в зарезервированной палате на все тех же основаниях и ни много, ни мало – любить друг друга, согревая последние остатки рассудка. Хосок отсчитывает время, перед тем, как снова отключится. В идеале, двух часов достаточно, чтобы насладиться близостью, застать момент, когда Чимин кончает и сладко стонет или занять его место, вылизать его гибкое тельце и втемяшить в матрас, раздавить в тех перьях от ненавистных подушек, которые они разбивают в лечебных целях, избавляясь от стресса. А потом у Хосока своя Нирвана, а медсестра поутру недоумевает: что с ним, почему он так вымучен, на животе и бедрах следы засохшей спермы. И понимает суть только когда находит засосы, косится на Чимина, в чьих рыжих волосах тоже перья, Чимина, что периодически ложится в клинику с тревожными неврозами. Неслыханно, что эти двое нашли друг друга, но за них почему-то спокойно. …Всякий раз, когда Хосок на грани: его тело сотрясает дрожь, а потом будто пропускает не одну сотню зарядов и затихает, провалившееся в сон. Их отсекает друг от друга, и Чимину страшно оставаться одному. Он привязывается все сильнее, перебирается к хёну в кровать и прижимает его к себе. Ему не надо порно и великих признаний, ему просто нужно, чтобы Хосок оставался с ним и разрешал любить, посвящать себя ему. — Я буду рядом, когда ты проснешься, хён. Чимин целует его в губы, точно принц спящую красавицу, смахивает перышки с челки. И впервые засыпает под его одеялом, свернувшись калачиком, не боясь пробуждения и пересуд. Их болезнь непобедима.