В прятки с «Прятками»

Эрик

      — Давай, Эрик, убей ее. Убей. Она всего лишь мишень.       Тихий, едкий голос, больше всего напоминающий шипение, вполз в мозг, останавливая бешеную карусель, которая крутилась перед глазами и выносила остатки самосознания. Безумно хотелось поддаться тому, что он говорил, поднять руку, в которой зажат пистолет, и выпустить весь магазин в нужном направлении. Но для того чтобы это сделать, нужно было перестать жмуриться.       Внезапно карусель перестала вертеться, и я гораздо резче, чем нужно было распахнул глаза. Тут же взор уткнулся в девушку, привязанную к стулу, и у меня подогнулись колени. Опять, она… И снова ничего с этим сделать было нельзя.       — Ну же, Эрик, стреляй. Ты должен ее убить.       — Зачем? — только и мог прошептать я непослушными губами. — Что она тебе сделала?       — Она дивергент. Она опасна. Она предатель, — всё нашептывал мне голос, и руки сковало. В голове помутнело, она стала будто не моя. Но я не мог отвести взгляд от умоляющих и таких знакомых голубых глаз. Девушка, привязанная к стулу, двигала губами, говорила что-то, я не слышал, но понимал — говорила, что любит. И… Я не мог… не мог! — Она мешает тебе, Эрик. Она не дает тебе действовать, как ты считаешь нужным, она связывает тебе руки. Убей ее, и ты станешь свободным…       Рука поднялась против воли. Я точно знал, что пистолет уже заряжен. «Сейчас я выстрелю, и все закончится, не будет выедающего, разлагающего шепота…»       — Скажи мне, — выдавил я из себя, сопротивляясь ему из последних сил, — зачем? Реально зачем? Мне нужно знать. И я сразу убью ее.       — Она мешает. Пока она жива… ты не будешь свободным. Ты будешь вечно цепляться за то, что делает тебя… зависимым.       — От чего? Скажи! — рука слегка подрагивала от напряжения, уже почти не в силах сдерживать напор.       — От того, что делает тебя слабым. Эрик, ты уже совсем освободился, осталось только избавиться от последнего сдерживающего фактора… и мы навсегда станем единым целым.       Я зажмурил глаза, потому что пока я смотрю на девушку, привязанную к стулу — Салли, я не мог этого сделать, просто не мог выстрелить, но это надо было сделать, иначе… что иначе?       — Она стоит между нами, Эрик. Она тянет тебя туда, назад, где ты беспокоишься, волнуешься за других, где ты придурок и слюнтяй! Со мной тебе будет лучше, поверь! Лучше и спокойнее. Мы все сделаем, как надо, только убей ее!       — Эрик! — вдруг позвал меня другой голос, очень знакомый, и я прекрасно его слышал. — Эрик, помоги мне!       Открыв глаза снова, я уставился… на свою неофитку, которая сидела, привязанная к стулу. На меня напал ступор, я будто бы оказался в реальности, хотя до этого все был сон. Вокруг никого не было, только белое пространство и она — пыталась вырваться, звала меня.       — Эрик! Мне плохо! Помоги мне…       Я хотел обернуться, чтобы посмотреть, кто нашептывал мне мысли об убийстве, но… сильный удар обо что-то твердое вдруг заставил очнуться. Не сразу поняв, что произошло, я попытался оглядеться, но голос все еще звучал в моей голове.       — Эрик, я не могу больше! Выпусти меня, пожалуйста!       «Ага, это уже не глюки, это совершенно явно меня зовет мелкая. Так, и что же она еще задумала, интересно?» Насилу поднявшись с пола, я старался разглядеть который час, изо всех сил напрягая зрение. «Твою мать, четыре утра. Тьфу, пропасть, блядь».       — Эрик, если ты не… — но я уже привалился к дверному косяку, выжидательно на нее глядя.       — Чего тебе? — голова у меня была точно как не своя. Такая пустая, будто в ней ничего не задержалось. Даже привычного гнева или раздражения. Абсолютный ноль.       — Мне нужно… меня тошнит. Сильно…       Я подошел к ней и отстегнул наручники. Она моментально метнулась, но не в сторону туалета… а в пищеблок и склонилась над раковиной. «Сотрясение», — резко вспыхнуло в голове. Мне неоднократно приходилось видеть подобное, и сейчас оно само собой вспомнилось. Конечно, ей стало плохо с поднятыми вверх руками. «Вот ведь докука, твою мать, сколько возни… И еще неизвестно с каким результатом».       Из кухни раздавались звуки льющейся воды, тихое шуршание. Зайдя в помещение, я нашел неофитку сидящую на полу, прямо возле мойки.       — Я не побегу никуда, клянусь, просто не в силах. Не привязывай меня больше. — Эшли все это сказала, не открывая глаз. Регенерация помогла ей, не зря эту сыворотку прозвали «волшебным уколом». Как жаль, что уколы эти появились так поздно, их действие поистине качественное.       Я подошел к девице и присел перед ней на корточки. Взяв ее подбородок пальцами, повертел ее лицо в разные стороны, стараясь не делать резких движений, чтобы опять не спровоцировать тошноту. Синяки почти исчезли, рассеченная кожа затянулась, оставив багровые шрамики. Отек сошел, вот только на шее все еще остались широкие желто-серые пятна. И сотрясение, от этого никуда не денешься. Хотя, если она выспится… Да и мне не мешало бы.       — Идти сможешь? — спросил я неофитку.       — Нет, — чуть слышно ответила она, не открывая глаз, — все ужасно кружится и все время тошнит. Мне кажется, что я сейчас умру и избавлю тебя от своего присутствия.       — Не пизди херню, — подсунув ей под коленки и под спину руки, я плавно поднял ее: не хватало, чтобы она еще меня облевала, и отнес девицу в комнату. Пока нес, вдруг что-то вспомнилось…       Она вся мокрая как мышь, растрепанные волосы торчат в разные стороны, на носу висит капля. А сама неофитка смотрит на меня лукаво.       — Я уже говорила, что люблю тебя?       Эти слова будто окутывают чем-то теплым, я тоже весь намок, но я не чувствую этого.       Мне это приснилось? Или это правда было? Почему вдруг я это помню, будто сквозь какой-то туман?       Я уложил ее на кровать, и она отвернула от меня лицо, когда я наклонился, пристально в него вглядываясь.       — Ты падала в реку? — задал я ей вопрос, а она резко повернулась, поморщилась, видимо, от головокружения и уставилась на меня пораженно.       — А ты что, не помнишь?       Я развернулся и вышел, чтобы набрать в шприц снотворное. «Значит, это было, это мои собственные воспоминания, но почему-то вдруг они… все, как в тумане. Что еще было, чего я не помню или забыл…» Когда я вернулся, она лежала на спине, накрыв лоб рукой и пялясь в потолок.       — Если ты выспишься, тебе станет лучше.       — Эрик, что с тобой произошло? Ты что, ничего не помнишь?       — Я все помню. Хватит дурацких вопросов. — Я обнажил ей локоть и безошибочно попал в вену. — Спи.       — Ты мне обещал рассказать, что у тебя за план, — я только усмехнулся.       — А мне показалось, что гулять по лесу тебе понравилось больше. Только я тебе клянусь, крошка, что это было последний раз, поняла? Еще один такой выебон, и я просто тебя пристрелю!       Она все смотрела на меня тревожно, но её сознание уже затуманилось из-за снотворного. Веки потихоньку опустились, а я смотрел на неё и не мог понять… «Зачем она здесь? Какого хрена я ее с собой потащил? И что, блядь, за сны мне видятся и почему воспоминания проявляются как дежавю? Нет, мне определенно надо выдрыхнуться как следует, иначе… Черт те что творится, твою мать!»

***

      Я вывалился из забытья, как из черной дыры. Может быть, что-то и снилось, голова тяжелая, но совершенно пустая. Приподнявшись на локте и включив свет, я пытался понять, что же вчера произошло. Котелок раскалывался уже с утра, и это раздражало меня и не давало нормально мыслить. Надо собраться и решить, что делать дальше, а для этого нужно было узнать последние новости.       Проверив мелкую и убедившись, что она все еще дрыхнет, я подключил общественный канал, который тут, недалеко от Стены, ловит довольно прилично. Сразу же появилась фигура вещающей Джанин:       — … сбежавший лидер Бесстрашия. На нем лежит ответственность за все те ужасы, которым подверглась фракция Отречения, фракция самая уязвимая из всех. Организовав Бесстрашных, молодой лидер отдал приказ стрелять на поражение, и этим самым подверг смертельной опасности не вооруженных людей. Эрудиция взяла на себя тяжкое бремя организационных работ, и мы обязательно сделаем все, чтобы найти и наказать виновных. Но сейчас мы должны сплотиться вместе, мы должны признать, что Отречение в данный момент не может исполнять обязанности правительства, поэтому сегодня исполнять эти обязанности также взяла на себя Эрудиция.       Джанин еще что-то вещала, а я сидел и понимал: вот зачем им нужен был молодой лидер. «Она все-таки выбрала Макса. Почему? Потому что я сбежал? Она поняла, что у меня своя игра или разочаровалась во мне? Ах да, я ведь не подчиняюсь ей, а, наоборот, жду что она будет подчиняться мне, и, в общем-то, так и было… Теперь она меня ищет, чтобы прилюдно казнить преступника. Это значит только одно — теперь ход за мной».       — И что ты теперь будешь делать? — Проснувшаяся девица вошла в диспетчерскую. Она уже вполне прилично выглядела и выжидательно на меня смотрела.       — А тебе что за дело? — хмуро отшил ее, в надежде, что она уйдет и не будет задавать мне свои глупые вопросы.       — Ты ведь хочешь ее убить, да? И встать на ее место?       — Я не обязан отчитываться перед тобой. Ты здесь, потому что являешься гарантией моей безопасности. Сиди тихо и не высовывайся.       Она смотрела на меня не моргая, будто хотела испепелить взглядом, потом поднялась и стремительно вышла из помещения. Буквально через минуту, со стороны пищеблока послышались звуки бьющегося стекла и глухие удары об пол, будто падала мебель. Бросившись туда как можно быстрее, я успел перехватить ее поперек туловища, пока она не переколошматила всю посуду.       — Какого хера ты делаешь?       — А ты? — заорала она. — Ты какого хера делаешь? Чего ты добиваешься? Ты убил столько людей, и сколько еще планируешь, а я должна сидеть и смотреть на это все? Я не могу так Эрик, лучше убей меня сразу!       — Прекрати истерику, дура! Все, что от тебя требуется, это посидеть тихо пару недель, пока не станет ясно, кто за кого! И что вообще делать дальше! А ты устраиваешь свои выступления, подвергая опасности и меня, и себя, включи уже свою головенку тупую! — пытался перекричать ее визги, получалось плохо. Голова болела все сильнее, мутнело, сознание начала застилать темная пелена. Перед глазами дергалось изображение, будто картинка смазывалась, и я, вне себя от злости, швырнул визжащую девицу подальше так, что она отлетела к стене, сильно стукнувшись об нее, и затихла. Сначала мне стало так хорошо, что я даже подумал — может, так и сделать: прибить ее уже, наконец, и дело с концом. Ведь еще неизвестно, зачем она Сэму, может, у него и правда взыграло на старости лет. Эта мысль отчего-то показалась настолько отвратительной, что я грязно выругался, а мелкая поднялась на руках и посмотрела на меня больным взглядом.       — Какого хрена мы сидим на этой базе, Эрик? — процедила она. — Чего мы ждем? Нас считают предателями, организаторами убийств! Если бы ты дал мне увидеться с друзьями, объяснить, что все не так…       — Ты соображаешь, что говоришь? — рявкнул я ей в ответ. — Как только ты появишься в городе, тебя схватят и казнят сразу же! Им нужен козел отпущения, и мы лучше всего подходим на эту роль!       — Да, потому что ты сбежал, как последний трус, никого не предупредив! И меня держишь тут как заложника! Какой во всем этом смысл?       — Сэм ищет тебя, я должен выяснить зачем! Мы должны понять, как и что делать дальше, чтобы не погибнуть в первые же минуты в городе. У меня нет союзников…       — Это неудивительно, ты ведь любитель прогуливаться по трупам!       — Да, я всегда сам по себе и до сих пор это работало!       — А что же сейчас случилось?       — Сейчас ты всему помеха! Если бы не эта вся возня, я бы давно осуществил задуманное, а я занимаюсь только тем, что разгребаю хуйню, в которую ты влезаешь!       — Так отпусти меня! Если я тебе так мешаю! Какого хуя ты меня привязываешь!       — Не могу я тебя отпустить! Не могу и все!       Она уставилась на меня, а мне воздуха не хватало. Меня бесила, бесила она до того, что голову будто обхватывал обруч и сжимал, сжимал до тех пор, пока не начало мутить.       — Слушай, — выставляя руку перед собой и медленно подходя к ней, попросил я, — мне нужно совсем немного времени, ок? Джанин решила повесить на меня все свои преступления, и как только я разберусь с этим, я обещаю, я выпущу тебя. А пока… нам нужно отсидеться, потому что как только ты окажешься в городе, я за свою жизнь не дам даже пустой похлебки.       — А может, ты и достоин этого, — сквозь слезы проговорила она, кривя рот, — ты убийца и предатель, тебе самое место в тюрьме. А я… да насрать уже, — она опустила голову, — ну и пусть бы меня убили, чем так жить, лучше умереть…       — Не смей, никогда не смей этого произносить, — я пристально смотрел на нее, продвигаясь все ближе. — Я поверну обстоятельства на свою сторону, а ты уж тогда и решишь, как тебе лучше жить. — Встряхнув её, рывком поднял на ноги. Она вся обмякла, уже не сопротивлялась.       — Отпусти меня, Эрик. Ты меня выжег, вытравил из меня все хорошее. Я никогда не думала, что ты такой… Видела, что ты неоправданно жесток, боялась тебя, считала монстром. Но не верила в это до конца. Раньше все это было как игра. А теперь… все по-настоящему. Я не хочу больше вообще ничего…       — Я предупреждал тебя, не играй со мной в игры. Предупреждал, что ты пожалеешь и все плохо кончится.       — Нет. Это все не так! Я видела, чувствовала в тебе совсем другого человека. Я видела… А потом оно исчезло. Почему-то… И… во мне целый океан разочарования, ведь я… я вдруг подумала…       — Что? Что ты подумала? Что монстр может вдруг стать сопливым слюнтяем? Мелкая и жалкая в своей наивности дрянь, — выдал я ей, изо всех сил стараясь быть равнодушным. Ее откровения внезапно подействовали… оглушающе. С меня будто заживо содрали кожу, стало горько и очень противно от себя самого.       Ее глаза уже давно наполнились слезами, но она не давала им скатиться по щекам, а только закусила нижнюю губу и покачала головой.       — Я не знаю, что с тобой случилось, почему ты ничего не помнишь и вообще, что за ужас вокруг происходит, но я скажу тебе одно, Эрик. Я влюбилась в того человека, которым ты вдруг на какой-то момент позволил себе быть. Я не знаю, жив ли он или ты его окончательно истребил в себе, но я его любила. И ни ты, ни кто другой у меня это не отнимет…       — Все, хватит, заткнись уже! — ее слова будто клеймили меня, доставляя физическую, самую натуральную боль и одновременно мне почему-то очень хотелось ее слушать. Кажется, будто пока она это говорила… я все еще мог чувствовать себя живым. — Я так заебался, что готов тебя отпустить уже прямо сейчас. Но если я это сделаю, они вколют тебе сыворотку, и ты выдашь им, где я. Этого я не могу допустить. А если ты будешь и дальше хуевничать, мне придется посадить тебя на цепь. И я не в игрушки тут с тобой играю, поняла?       — Ненавижу… — опять прошептала она, будто это что-то могло изменить.       — Тебе же легче, — бросил ей и вышел из пищеблока.       — Почему так, Эрик?! Что с тобой случилось?! — неслось мне вслед.       «Мне нужно думать о том, как увидеться с Джанин. Сделать сюрприз ей, так сказать, потому что эту сучку придушить я хочу уже давно. Для этого нужно как следует все обдумать. Нужно, а эта девица меня отвлекает. Как ее заставить подчиняться? И почему ее неподчинение я могу выносить? Что со мной случилось? Хороший вопрос».       Попытавшись воспроизвести в памяти все, что произошло за последние месяцы, вот парадокс, я мог вспомнить не все. Помнил, как я увидел эту Дружелюбную на крыше, помнил, как хотел сбросить ее оттуда. Как целовал ее в поезде и думал, что у нее футболка надета прямо на голое тело… А вот что дальше? Какой-то сплошной туман, и страшно болела голова, когда я пытался воспроизвести в памяти подробности. Все сливалось в некую кашу событий, но вот то, что произошло в машине, когда мы возвращались с «сафари», я помнил в мельчайших подробностях. Что со мной случилось? Я очень сильно ударился головой, когда произошла авария. Может, в этом дело? А еще…       Джанин не стала бы давать мне антидот, если бы у нее не были на то свои причины. И дело было не в том, что она любит молодые красивые тела, этого добра у нее хоть отбавляй. Она дала мне антидот, потому что… Что? Я не должен был находиться под моделированием? А то что? Я должен у нее спросить. Должен выбить у нее ответы на все вопросы.       Поход в город я наметил через три дня. Дело это непростое, идти придется тоннелями. И какое-то время провести незамеченным в городе, а на это нужны средства. Вот тут и пригодились кредиты, заработанные на боях. Дня на три хватит, больше мне и не надо. Вот только…       — Я тебя привязал бы, — не глядя на девицу, сказал я в никуда, — но убирать за тобой дерьмо я потом не намерен. Так что будешь свободно передвигаться в бункере. Устроишь какую-нибудь хуйню — покалечу, клянусь. И с цепи больше не спущу, уяснила?       — Если ты пытаешься меня запугать, то не старайся, пуганная уже, — презрительно выдавила она, стараясь держаться на приличном от меня расстоянии. — Как ты меня запрешь? А если ты… не вернешься?       — В твоих интересах, чтобы я вернулся, потому что запас тут хоть и есть, да только никто об этом месте не знает. Через десять дней бункер откроется автоматически — это на случай, если я сдохну и не вернусь. Тогда вали на все четыре стороны, да только ты тоже на особенно длинную жизнь не рассчитывай.       Я видел, знал, что она мне не поверила и не поверит. Что она обязательно что-нибудь вытворит, но мне некогда разгребать все это. Встречаться с Джанин рискованно, она везде ходит с охраной. Она и раньше набирала себе охрану из Бесстрашных, но если тогда они скрывались, маскируясь под Эрудитов, то теперь эти идиоты, скорее всего, ходят за ней с автоматами наперевес. Повезло, что оружейка тут неслабая, ее я тоже запер, мелкая будет широебится, наткнется еще. Так что выследить Джанин будет несложно, а вот уйти живым… уже задачка.

Эшли

      Напряжение отпустило меня, и капельки пота поползли по лопаткам, щекоча кожу, когда крышка люка громко клацнула, закрываясь, и наступила тишина. Расщедрился, ирод, не приковал. Аллилуйя! Просто припадок всепрощения и человеколюбия, ну. Можно подумать, здесь есть куда свалить? Целое бюро путешествий под боком, ага, с самыми экзотическими турами. Голова все еще ходила кругом, избитое тело ломило — такую ладную шкурку попортил, психопат, но какие-то чудо-укольчики, что вколол мне Эрик, заметно истерли мои повреждения.       Озаботился, надо же! Значит, что-то человеческое ему еще не чуждо. Да он на отбивную меня чуть не пустил! У меня руки до сих пор трясутся от пережитого шока. Врезал-то он мне отменно. Хорошо ещё голову не проломил. Мне чертовски повезло! Словами не выразить восторга и благодарности, а за ребрами мерзко поскуливало отчаяние, и долго еще будет тягучей болью внутри отзываться. В груди словно образовалась огромная дыра с рваными краями, в которой бушевало едкое пламя, выжигая все чувства и оставляя лишь саднящую пустоту, потому что любить такого человека — это шаг в темную бездну, затягивающую все глубже, сильнее, сжигая свою душу. И меня изнутри колотило от дикого ужаса и обреченности, ведь я всматривалась в эту пустую тьму, будто что-то новое обнаружить хотела. До рези в глазах всматривалась. И не видела ничего.       Эрик совершенно непредсказуемый, бесконтрольный. Что с ним случилось? Это война так перекалечила его психику или что-то еще могло спровоцировать подобное? Кровь, боль, смерть… Ранения? Сколько у него их было, если весь его торс расписан шрамами? Травмы? У него точно крыша дала капитальную течь. Или же вообще какая-то наркота?       Вот в этом я не разбираюсь, своей дури всегда хватало с излишком. Складывалось такое ощущение, что он не осознает хоть малейшие устои морали, или не может отвечать за собственное поведение. Вот буквально секунду назад держал себя в руках, и вспышка агрессии, глаза заволакивает гневом с дурным блеском и появляется чудовище, требующее крови. Оно в нем живет, хозяйничает, правит его разумом.       Что мне делать, я не знала. Чувство полной безнадеги и безысходности застряло саднящей занозой в сердце. Оно скребло грудь острыми когтями, просачивалось в меня, врастало, вплеталось так плотно, что становилось моей частью. Не то чтобы к этому нельзя было привыкнуть, но с каждым проклятым «завтра» становилось понятно, что легче не будет.       Это раньше мне казалось всё глупыми играми, казалось, что он специально выпячивает свою грубость и жестокость напоказ, отворачивая от себя, и ведь мне нравилось, черт, всё равно нравилось это хрупкое балансирование на краю пропасти. И прекрасно понимала, чем всё это может для меня закончиться. Да, я сумасшедшая, знаю, но мне нравилось это существование на тонкой грани жестокости и нежности, вот только грани больше не существует, она испарилась, оставив один страх. Дикий. Первобытный. Страх его. И страх себя самой, потому что из глубины души что-то странное поднималось, не дающее отпустить, забыть. Заставляющее тянуться к нему снова и снова, несмотря ни на что. Жизнь несправедлива. Оказывается, даже к тому, кого ты ненавидишь, кто причинил тебе столько боли, да что бы он ни делал, можно испытывать привязанность и невыносимую тягу, выжигая себя заживо. Совсем-совсем. До дрожи и мурашек.       А то, что лидер делал, явно выходило за границы понятия «совершил ошибку». Он хочет власти, и через скольких еще людей Эрик перешагнет, чтобы добраться до своей цели? Сколько убьет? Джанин, Макс, Сэм… Не думаю, что всплакну на их могилах, но меня убивало, с каким равнодушием Эрик говорил о жизни и смерти, пусть даже таких людей. Скверных, достойных наказания. Каждое новое жестокое, безумное убийство все ближе приближает его к бездне. И меня вместе с ним.       И мне хотелось бы узнать, что могло от меня понадобиться одному из старших лидеров Бесстрашия. Где-то должен был быть подвох, но я не могла его найти. Сэму незачем меня искать. Нас ничто не связывало. Абсолютно. Мало для кого я могла представлять ценность. Да что уж, теперь, ввиду последних событий совсем ни для кого. И какая Эрику выгода держать меня здесь, если, собственно, с меня взять нечего? В сердце что-то волнующе сжалось, и руки задрожали, поэтому пришлось сильнее обхватить себя за плечи, чтобы успокоить дрожь, но не получалось.       «Господи… ну почему мне так плохо, — я почувствовала, как слезы срываются по щекам… — О-о, прелестно, ну умничка, Крошечка, давай поистерим еще, нет бы делом заняться. Надо бы посмотреть, что тут у нас полезного отсыпано от щедрот Эрика, глядишь, и пригодится что-то. Особенно диспетчерская. Это нужно было делать едва ли не в первую очередь». Я не была в порядке, комок страха застрял в груди, но это нормальное мое состояние, но все душеебства я прогнала прочь усилием воли и отправилась изучать бункер.       Неплохо. Внушительно, я бы сказала. Большой склад со стеллажами, забитый коробками, в которые я незамедлительно сунула свой нос. Меня прям так и распирало любопытство. Коробка за коробкой. Ряд за рядом. Тряпки, одеяла, прочая нужная муйня. Сухпаек, консервы, припасов тут реально много, причем толково подобранных, кофе… Блядь, ну уже не так все скверно. Несколько ящиков с бутылками, а вот это совсем паршивенько, одно дело находиться в опасной близости c совершенно ебнутой личностью, а если он напьется… Бр-р-р! Ой, нахуй, нахуй такие печенюшки! Генератор и куча огромных баков с топливом. То ли бойлерная, то ли насосная, я не разбираюсь, отличная вентиляция, только слишком узкая — не пролезть, и несколько подсобок. Диспетчерская закрыта на хитровымудренный замок, ну, конечно же, удивил. Пра-а-авильно. Веселуха, ачобнет.       Бегом в кладовку, там нашелся ящик с инструментами, жаль, правда, болгарки какой нет, или дрели, но попробовать стоит. Вооружившись монтировкой, я принялась колупать дверь, долбала по ней, пытаясь подцепиться, даже погнула немножко, но ничего не добилась. Твою ж мать! Старалась, но не умею, м-да… Со злости попинав неприступную преграду, отправилась на дальнейшие поиски. Даже выжатый лимон, наверное, чувствовал себя лучше, чем я, пока пред моими глазами не возникла небольшая комнатенка, перегороженная толстой решеткой. Поняв, что это, я впала в задорно-придурочное состояние отупения и тряхнула головой. Да у меня отпала челюсть и сердце сорвалось с места, несясь от радости галопом. Не может быть, оружейка! Ну слава яйкам и монтировкам! Размахнулась: «Бамс!»       Но как бы я ни рассчитывала на более радужные перспективы, нихрена у меня не вышло. Пот в три ручья, руки-ноги отчаянно тряслись, а решетка не желала сдаваться. Блядство, ну хоть ножовку мне какую захудалую! Ага, с нашим-то счастьем.       Плюнув на оружейку и взобравшись под самый люк, сжав в дрожащих корябках монтировку, я усиленно затарабанила, совсем уж отчаявшись. Пот заливал глаза, ничо, я девочка терпеливая, но на поверхности люка даже крошечной вмятины не осталось, и весь энтузиазм мой в итоге схлынул, сообразив, что не способна я сделать ничего, чтобы освободиться из этой, пусть и не самой худшей по своим условиям, но тюрьмы. За три дня я обшарила каждый сантиметр бункера, но самые активные поиски хоть более-менее подходящего оружия ничего не дали. В итоге, распихав по всему бункеру инструменты — а вот чую правым полупопием, что Эрику еще не раз придет в повернутую головушку меня приковать куда или запереть, и отломанные, подточенные крышки от консервных банок заняли свои законные и теплые местечки, заныканные во всех более или менее пригодных для пленения местах. Ножи и вилки этот продуманный «киднеппер» спрятал, и теперь я, чрезвычайно довольная собой, завалилась на койку.       Однако самые страшные предчувствия и подозрения снова заклубились внутри меня, подлой змеей свившиеся под самым сердцем. Я заперта тут, и изо дня в день ничего не меняется, ведь мне так и неизвестно, что творится в городе. Не знаю, что с моими друзьями и близкими. Живы ли они? Ищут меня, или думают, что я предатель? Нервно-рваные мысли, панически путающиеся в голове, укладывались плохо.       Моделирование. Сделать из Бесстрашных, гребанный отряд зачистки мирного населения, убийц. Да как такое вообще можно было допустить? Лидеры Бесстрашия продали свою фракцию Джанин, уничтожили, предали своих людей. Твари подлые, как же я вас ненавижу! Это не игра, не глупая фантазия, не сказка какая-нибудь с заранее обещанным несуществующим счастливым концом. А чертова, до боли прожигающая насквозь, кошмарная реальность.       Почему все так вышло? Власть. Всё ради чертовой власти. Что будет дальше, я не представляла себе, вот только почему-то не верила хоть во что-то обнадеживающее. Это невозможно объяснить. Это просто чувствовать надо. Бесстрашие раскололось на части, вместо фракции воинов и защитников — разодранные кучки людей. Но ведь кто-то же может сопротивляться новой системе? Не все же уроды, кому-то такая власть должна встать поперек горла. Бесстрашные должны бороться, ведь еще не все потеряно, правда? Правда же? Нужно вернуть фракцию, но как?       На краю сознания маячила тягостная мысль о том, что слишком долго не возвращается Эрик. Хотя, что с ним могло случиться? Нарвался на Бесстрашных, изгоев, влез в перестрелку, арестовали, убили… И даже картинки, рисованные воображением, как буду умирать тут почему-то от голода и жажды в кромешной тьме, не были такими уж жуткими по сравнению с мыслью, что с Эриком могло произойти непоправимое. В груди закопошилось отчетливое чувство страха, и сердце грохотало пулеметом, аж передернуло.       «Так. Главное — сохранять спокойствие. Я не истеричка. Я не истеричка. Я не истеричка… Удивляюсь, как я до сих пор не поседела. Хотя такими темпами я, наверное, миную этот этап и сразу перейду к облысению на нервной почве. Вот смеху-то будет! А я могу, а хули б нет? С моей-то устойчивостью, ну… Стоп! Я что, блядь, волнуюсь за него? Идиотка. Ненормальная. Чокнутая. Да что ж со мной не так? Госпо-о-оди, я просто рехнулась в замкнутом пространстве. Клянусь, если выберусь из этого пиздеца, прямиком отправлюсь в психушку, голову-то лечить надо. Определенно.       О да, я сейчас чертовски логична. Волнуюсь за убийцу и монстра, который, не моргнув глазом, пристрелит любого. Даже меня. Как долго Эрик еще будет терпеть мое общество? Я бы может и хотела бы иной раз сдержаться, да вот природное шилопопие — оно меня сильнее. И как он себя поведет, узнав, что моя жизнь не представляет никакой ценности для Сэма, просто избавится от меня? Это самое логичное предположение, ведь если он меня отпустит, то всегда останется риск, что я выдам его убежище. Пусть не сама, а из меня выбьют нужную информацию пытками или сывороткой. Убедить его в том, что я буду молчать, что бы ни случилось, возможности нет. Он не поверит. И кстати, совершенно зря. Я ж из принципа и язык себе оттяпать могу, только б обгадить ублюдкам всю малину. Я не храбрая, но до чертиков упрямая.       Эрик рано или поздно психанет и без сожаления убьет меня, если я останусь с ним и не смогу сбежать. Мне надо выбираться отсюда. Бежать. С ним рядом, когда он психует, находиться смертельно опасно. Вот только вся беда в том, что постепенно устаешь и привыкаешь даже к самой страшной опасности и самой глубокой ране, надеясь, что однажды душа выветрится вся и больше болеть не будет. Ни за него. Ни за себя. И ни за кого другого».       Что-то странное, вдруг ёкнувшее в сердце, заставило замереть, прислушаться и задержать дыхание. Шорох, скрип, стук. Ничего. Или что-то? Слишком тихо. Или показалось? То есть послышалось? А вдруг нет? Вдруг там кто-то снаружи? Не в силах просто лежать в комнате, я бесшумно соскользнула с кровати и метнулась на носочках через тускло освещенный коридор к люку. Едва различимые в звенящей тишине звуки казались до того призрачными, наверное, ветер разгулялся или сильный ливень барабанил каплями по металлической крышке. Моё шумное дыхание путалось в воздухе, заглушая собственное сердце. Не страшно, хотя поначалу очень даже было. Кроме Эрика об этом месте не знал никто.