dead end.

У Юнги в черноте пьяных зрачков плещется правда о том, что еще немного и они погибнут. Вместе. Он сам и Чонгук, стоящий прямо напротив с этим своим выражением лица злого ребенка, смотрящего куда-то вглубь, прямо в черную дыру в чужом сердце, словно знает, что она уже давно образовалась там и вот сейчас понемногу затягивает их обоих. Юнги снимает обувь и даже старается более-менее ровно стоять, балансирует в воздухе, улыбаясь. Чонгук смотрит все пристальнее и не верит. Не верит, что этот самый человек напротив не раз снимал с него майки, гладил руками голую кожу, дышал в шею, оставлял следы мягких, невесомых поцелуев где-то на плечах и тарабанил биты на его ключицах. Что смотрел в эти глаза раньше и видел там вселенную, за которую готов отдать все, лишь бы поселиться в ней и никогда-никогда не возвращаться в реальность, а сейчас она будто бы умерла, ее затмило черное облако пыли в чужих зрачках. Он сверлит дыру в теле напротив и никак не может поймать чужой взгляд, когда Юнги треплет свои бирюзовые волосы и старается сделать хоть один шаг прежде, чем упасть на пол. Мог бы рассмеяться как пьяный, но встает со своим обычным выражением лица, потирает ушибленное бедро и отодвигает Чонгука, кажется, пробормотав злое "с дороги". Чонгук бы и рад с дороги, убраться куда подальше, да только куда идти - квартира эта на двоих тесная, мир этот и город тесный, уже который раз сдавливает воздухом грудь в тиски, и мнет чонгуково тело в пружину, потому что понимает, что от Юнги уже не убежать, мир круглый, сука, до идеальности, он встретится с ним лицом к лицу снова, так уже было. Поэтому он стоит как вкопанный и прокручивает моменты мимолетных улыбок, неловких движений, жаркого дыхания и чужого запаха на своих руках, когда сжимал чужие бедра особенно сильно. В реальность их страстного и мокрого секса все еще не верится. Юнги пьян до бредовых идей прямо сейчас наглотаться таблеток или сжечь старую постель - уничтожить или себя или то, что окружает его, потому что нет сил больше терпеть бесконечное молчание и скудное непонимание, пустоту эту в глазах напротив и ни слова в протест. Так уже было. Между ними все слишком непонятно в последнее время, только взгляды и ни слова друг другу, ни единого. Юнги просто хлопает дверью в любое время суток и идет в ближайший бар. В чем обвинять этого мелкого, в чем обвинять себя, да и какие вопросы задавать друг другу, если ситуация – ком грязи и с какого конца подступить – непонятно обоим. И чувство, что всегда это будет, не убежишь от этого, не впадешь в кому, чтобы очнуться полгода спустя и все в порядке, знакомое лицо просто дарит улыбку и "как ты?". Чтобы ответить "нормально" нужно собрать в себе все осколки воедино и где-то взять силы которых нет, которые итак с каждым глотком алкоголя выветриваются быстрее света.

***

Юнги включает воду, наивно полагая, что Чонгук не слышит, как белые таблетки стучат о стенки пузырька. У Юнги полная ладонь окрашенной в красный маленькой смерти, и может, Хосок был прав, когда шутил, что это не так уж сложно, главное не смотреть в зеркало. Кровь сочится из губы куда-то в раковину, пока Чонгук наносит еще несколько сильных ударов. Юнги кайфово и смешно даже, потому что он толком сказать не смог бы, куда точно его сейчас ударил мелкий. Это – лучшее разрешение ситуации, в которой один из них закрытая дверь, а второй тот самый растяпа, что потерял ключ. Еще смешнее, что тем, кто не хочет открывать является именно Юнги, пусть отношения длятся уже который месяц и секс был вместе со всеми этими соплями и долгими объятиями после. Чонгуку не хватает правды, чтобы признаться себе в том, что его используют. Использованные люди остаются в кровати, когда другой уходит, и справляются с немой болью внутри, а не засыпают в чужих объятиях под монотонное сопение рядом, а утром не готовят кофе на двоих. Чонгуку не хватает лжи, чтобы признать внезапные порывы прижать другого к стенке и кусать до полу-стонов и рваных выдохов чужое тело отношениями. За этим ведь следуют те самые гребанные прикосновения к чужой коже, минеты, размеренные фикции и запрокинутая голова с закусанными губами и много-много чужой кожи. Чонгуку не хватает Юнги после, который, несмотря на все это пялится так, будто тот только вчера сюда заявился с чемоданами и на самом деле немного мешает работать, когда обнимает его со спины, хотя отношения длятся уже черт знает сколько, но изменений и чувств – 0, поэтому Чонгук бьет, бьет, бьет сильнее и куда попало, он потом вряд ли восстановит в голове каждый удар, если спросит следователь - ведь мог бы убить, но Юнги отталкивает от себя одним взглядом. В темноте ванной комнаты и сквозь шум воды его глаза кажутся чернее, чем у самых страшных демонов. Остатки рома Юнги допивает залпом на кухне и шлепает по паркету в комнату. Хочется забыться где-нибудь в чертовом одиночестве, итак коробящем под ребрами всю жизнь, вернуться на круги своя, только не сотрешь эти руки, обнимающие со спины, руки с претензией на "пожалуйста, не надо". Чонгук всегда в его глазах был тем, кто готов жертвовать чем угодно ради других, наивный придурок, считающий, что всех и каждого спасать нужно, особенно Юнги из лужи его одиночества. Но что ему знать об этом, придурку чертовому, взявшемуся не пойми откуда, что ему знать о том, что значит ходить всю жизнь мокрым и прозябшим, чувствовать себя лишним и ненормальным практически везде, даже в этих его руках, точно знающих, куда нажать, чтобы было приятно, и губ, знающих как целовать, чтобы боль ушла, притупилась на несколько секунд, чтобы чертово собственное существование обрело хоть какой-то смысл, чтобы было потом хоть за что-то сказать "спасибо". Нет-нет-нет, Юнги не впустит его сюда, не позволит забрать свою боль, и поэтому вырывается, бьет в грудь и впечатывает чужое тело в стену так, что слышен хруст костей, и смотрит сквозь стену в своих глазах. Во рту металлический солоноватый привкус собственной крови, в носу привычный запах чужих рук, который чувствуется даже сквозь холод одежды и алкоголь, и это вызывает только новые воспоминания о том, что эти руки делали, как сводили с ума, заставляя просить еще. Чонгук смотрит решительно с этой приторной жалостью присущей супер-героям, не собираясь отступать, потому что спасти хочет, потому и бросается снова, сжимая в тиски. Юнги в сердцах кричит, что никто его не простил поступать вот так, являться сюда и переделывать чужую жизнь на свой лад своей этой заботой хреновой и убеждениями юношеского оптимизма, которого на детский лагерь хватит. Юнги плюется кровью и алкоголем – подавись, на что Чонгук бьет куда-то в скулы смазано, потому что нервы уже ни к черту, слезы наворачиваются, как этот придурок не поймет, что нахуй ему все-то сдались, он не настолько Робин Гуд, чтобы думать обо всех и каждом, просто Юнги первый, кого хочется удержать рядом с собой сильнее многих. И хватит уже этих чертовых пантомим, и немого цирка с тематикой "мне никто не нужен", Чонгук знает, как Юнги смотрит на него, когда он спит, как наблюдает за ним, когда они все вместе сидят где-то у Намджуна и смеются, хватит играть в чужих людей. Юнги не хватает мужества признаться, что хоть один человек ему на свете нужен, поэтому он разбивает чужие попытки о стену непонимания в своих глазах. Этот самый человек, что хватается за него снова и снова и бьет. Все еще слишком слабо. Он бьет по ногам - Юнги нагибает его после, ударяя коленом, по ребрам – Юнги сгибается пополам, но в ответ хватает за волосы и больно оттаскивает от себя, по лицу - Юнги отвечает кулаком в солнечное сплетение. Младший вгрызается ногтями в шею до тех пор, пока его, наконец, сильнее не отталкивают на пол, заставляя больно удариться о ступеньки, пока в спине что-то не ломается и позвоночник, кажется, гнется сильнее, чем это возможно, и Чонгук почти кричит. Юнги не слышит, не чувствует, не обращает внимания на боль в чужом лице, только хватается за стул и кидает в сторону мелкого. У того в глазах только просьба, единственная, потому что не хватает сил хотя бы поднять руки и прикрыться, да и не настолько страшно умереть здесь, в этой комнате – так, по крайней мере Чонгук смог бы хоть что-то доказать. Страшнее то, что это неопознанное и необозначенное между ними таковым и останется. Это хрупкий мир, построенный ими обоими, настолько тонок, что его разобьет любое дуновение ветерка - да, карточный домик. Нет, скорее даже бумажный. Стул с грохотом ударяется о стену и обломками дерева падает на пол, и сквозь треск это, кажется, слышно, как тело Юнги почти немеет. Он стоит вот так: с грязными руками посреди комнаты, с размазанной кровью по всей одежде, взъерошенный, с одышкой, а все внутри кажется сковывается и каменеет, только в мозгу еле шевелится осознание -- Только что Этими самыми руками Он Искренне Хотел Чонгука Убить.

***

Сбежать на чистый воздух, оставить всю эту вязкость внутри коробки на четвертом этаже и завалиться куда-то как обычно, чтобы выпить еще больше, чтобы не вспоминать еще больше, чем уже сделал. И так протекают недели у входов в клубы, ночи - на очередной квартире юных рэперов, потому что репутация - лучшее, что с ним случалось, хоть это и мнимая былая слава. Выпивки - много, Чонгука в голове - мало, но и одной вспышки воспоминаний пухлых губ на своем лице хватает, чтобы разозлиться на себя еще больше и вытворить очередную чушь, чтобы не грызло это темное внутри еще сильнее. В какой-то по счету четверг вечером Юнги придумывает лучшее решение: он подминает под себя первого попавшегося мальчика в темном клубе и целует его жестко и грубо, требуя отдачи. Его, кажется, зовут Чимин, и он, кажется, не против, раз улыбается и стреляет глазками лучше любой злостной стервы. Чимин отвечает на поцелуй, обнимает за шею мягко, поддается чужим порывам. Юнги невпопад думается о том, что Чонгук руками собирал волосы на затылке, а затем кусал жестко в шею, чтобы потом опять нежнее проводить руками по чужой горячей коже и смотреть глубоко и душно. Юнги посылает назойливого придурка в своих мыслях куда подальше и практически натягивает на себя Чимина, стонущего сладко и громко, гуляющего руками по его спине, слишком нежно, тварь. Юнги хочется оттолкнуть, потому что это мерзко, потому что все не так и эти руки чужие, поэтому не смей, не трогай, шваль. У таких как этот взгляд всегда говорит сам за себя: детка, я покажу тебе рай. Юнги вдалбливает чужое тело в пошарпанную стену и сильнее кусает только, до слез почти, потому что нет, не покажешь, ты всего лишь крыса из внешнего мира, что тебе знать о рае. В голове всплывает Чонгук (который уже все показал) и хочется только заткнуть себя, прервать свой поток мыслей, в том числе и о том, что не такой уж он и натурал, раз замену Чонгуку решил искать все-таки в парне. Юнги оставляет Чимина с кровью на шее, пульсирующим стояком и разочарованием в глазах и хлопает черным входом какого-то неизвестного клуба. Секс, драка или алкоголь - все взаимозаменяемо, удовольствие можно получить любым из этих способов, но так совсем не кажется, когда на входе в лицо прилетает от почти лучшего друга, если Намджуна вообще таким можно считать. Юнги не хочется спрашивать "за что" и "как ты меня нашел", хочется только получить в морду больше, чем один жалкий удар, но Намджун, сука, знает, что надо сделать, чтобы испепелить в Юнги остатки гордости. Он садится над пьяным, упавшим телом, смотрит - Юнги точно знает - как на дерьмо, и произносит ломкое: - Завтра же возвращайся домой, придурок.

***

Чонгук откашливается. Шесть утра - не лучшее время, чтобы лежать и пялиться в потолок, но сон приходит в этот дом только на два-три часа, в остальное время его подменяет тупая боль во всем теле, к которой привыкаешь постепенно, как к дикому зверю в своей постели. Чонгук думает, что надо перетерпеть еще неделю и все будет хорошо. Кости выправятся, тело регенерируется, он сможет встать и наконец захлопнуть эту дверь, а потом просто попытается забыть все то, о чем думает, пока практически днями напролет лежит. После того, как все эмоции заканчиваются, выжигаются, превращаясь в пепел, он задается только одним вопросом: когда все пошло не так? Он встает на несколько минут, которых должно хватить на то, чтобы справить нужду и сделать себе хотя бы кофе, банка с которым закончилась каким-то вечером второй недели и он переходит на чай. Тело ломит судорогой у стен коридора в 2 ночи, когда не спится из-за лекарств и дурацких воспоминаний. Чонгук обнимает себя за плечи, закрывает глаза, пытаясь вернуться назад во времени, а потом срывается на рваный плач. Утром нужно чувствовать себя нормально, потому что Намджун зайдет еще раз, а он итак слишком много суетится вокруг сломанного Чонгука. Ложь о том, что он просто упал с лестницы как-то совсем не вяжется с отсутствием Юнги, но хен не из тех, кто будет задавать вопросы, хоть и смотрит со своим этим "полагаю, у лестницы бирюзовые волосы". Когда молчание стало связывать красной ниткой на шее, когда начали требоваться хоть какие-то объяснения, когда секс перестал быть сексом, а они - просто двумя людьми под одной крышей, когда появились "отношения" и почему так отчаянно хочется придать всему этому какой-то смысл? Чонгук подолгу иногда смотрит в окно, сидя в своей кровати. Там видно не так уж и много, но хватает крыш в лучах заката и летающих птиц, чтобы на какое-то время успокоиться. Вместе с паническими атаками исчезает и часть эмоций. Апатия оседает снежными хлопьями на плечах - его знобит от холода стен чужого дома все чаще. Часть ответов находятся, но они приводят к другим вопросам, Чонгук устает об этом думать и перелопачивать в себе воспоминания раз за разом. Те картины, в которых они с Юнги в одной кухне, прихожей, спальне, постели. Те эпизоды, где они одно целое, когда их тела вместе содрогаются и губы сминаются раз за разом в мокрых поцелуях, а чужое тело в слюне и жидкости, такое близкое, слишком личное между ними, вязкое и теплое. Личное, о котором днями напролет молчит Юнги, а Чонгук не знает, с какой стороны к нему подступиться, чтобы залезть туда, в этого человека, и остаться внутри, свернувшись клубком. Его крутит в собственной постели и жалко себя иногда до слез, но панацеей служат принесенные таблетки и виды из окна. Хочется только никогда больше не оказываться в этом чужом доме, чтобы не вспоминать все произошедшее тут. Когда все пошло не так? В тот самый вечер, когда они случайно коснулись друг друга и больше не смогли остановиться или пару дней спустя, когда Чонгук получил в ответ фразу: "ты не поймешь", и в этом, кажется, весь Юнги. Чонгук понимает больше, чем думает Юнги, он не тупоголовый наивный малый, хоть и поступил в своей жизни опрометчиво, попав в другой город без денег и планов на жизнь. Он не настолько глуп и наивен, только доказать это невозможно, одних прикосновений недостаточно, хотя и старался, давая пощечины и фиксируя руку на чужой шее. У Чонгука получается вставать с постели все чаще и кое-как он вымывает накопившуюся за n-ное количество дней посуду. Пришедший вечером Намджун ругает его за то, что полез в воду, а после кормит чем-то из фаст-фуда, как маленького, правда вот не хватает сил даже злиться на то, что с Чонгуком как с ребенком возится посторонний. И, быть может, в этом есть какой-то больший смысл, чем в отношениях со своим сожителем. Когда Намджун уходит, Чонгука долго тошнит и гнет пополам от нового приступа боли, скорее, фантомной. Та, что под ребрами, никуда не делать и стабильно обдает жаром по 20 раз в день, пока он застревает в воспоминаниях. И хочется временами, чтобы Юнги, вот этот, стоящий напротив, услышал его мысли, прочитал по глазам, но, сука, даже не смотрит в его сторону, зацикленный только в своем мире. Словно Каю больше не нужна никакая снежная королева, чтобы заковать себя в лед. Чонгуку к черту не сдалось переделывать Юнги и вдалбливать что-то в чужую голову, нет смысла заниматься этим, не изменить ничего. Просто теперь их в этом мире двое, в этом карточном домике хрупких отношений, так что будь добр, придурок, развернись лицом и скажи хотя бы "привет". Нахуй. Чонгука коробит почти четыре недели, он мечется по квартире, прячась в закоулках длинного коридора (от себя и истерик), пьет лекарства и старательно делает вид (даже перед самим собой), что в порядке, пока он не просыпается одним вечером и не шепчет одними губами: нахуй.

***

В мир белых простыней и чисто вымытых чашек врывается порыв ветра через входную дверь, открытую рукой Юнги. Он трезв, подвязан, собран до сжатых челюстей и сжатых кулаков, он дрожит одной только ему заметной и чувствющейся мурашками по спине моросящей дрожью. Чонгук даже не открывает глаз, чтобы посмотреть на него, когда тот проходит в комнату, чувствует только запах тэхенового парфюма и отворачивает голову. Юнги стоит у кровати покорно и, кажется, тянет время белой эластичной лентой, получше той, которой обмотан Чонгук. Извиняться и умолять о прощении – это совсем не выход, этим ничего не исправишь и не докажешь, тем более что в глазах и в мыслях все еще «я тебя действительно когда-нибудь убью». Юнги скорее злится на Чонгука, потому что тот наверняка уже обдумывает перспективы найти кого-то получше и забить на них болт, чем готов умолять его остаться. Чонгук много раз представлял себе, как Юнги придет, улыбнется и все забудется, все раны залечатся, и эта надежда поначалу придавала сил, пока реальность не била звонким молоточком по голове и Чонгук напряженно думал о том, куда и на какие шиши отсюда свалит, подлатает себя только чуть-чуть. Стоящий над ним Юнги сейчас больше не то, чего он желал. Он раз за разом в себе воспроизводил каждый их секс, каждый их чертов раз, когда он был груб достаточно, чтобы калечить Юнги, а затем гладить его. Грубо втрахивать его до криков, чтобы потом слышать грудное дыхание и целовать до рваных выдохов, пока не закончится кислород. Чонгук, в конце концов намного сильнее, но доказать смог ровно ничего, потому что верить, что стоящий сейчас над его кроватью человек и то, что он любил – одно и то же, было бы действительно слишком наивным, если бы Чонгук был наивен настолько, насколько его считает таковым Юнги. Верить, что стоящий над ним, абсолютно серьезный и трезвый, но откровенно разъебанный Юнги – тот самый человек, в которого мелкий влюблялся постепенно: с каждым новым жестом, взмахом ресниц, с каждой улыбкой и каждым стоном – это верх дебилизма. Этот человек, смотрящий сверху с каменным лицом и абсолютно бледными глазами на такое больше не способен. Да и сам Чонгук, честно, от него мало чем не отличается. Он разъебан до судорожных запретов самому себе сказать чертово «я ждал тебя» или «привет» или что-то в этом духе, что он говорит обычно. Чонгук сильнее во всем: достаточно сильный, чтобы молчать и терпеть, достаточно сильный, чтобы после почти месяца обездвиживания отказаться, наконец, от самого желаемого в своей жизни и уступить Юнги. И сейчас ничего не изменить, пусть Юнги и садится на край кровати, поворачивая чужую голову, и покорно смотрит. У него в глазах черным по белому "не разделяй меня на "до" и "после", только не так", и хочется сказать только "сохрани нас". Как-нибудь, но сохрани. Внутри последняя, недостающая, та самая деталь встает на свое место, потому что Юнги наконец, понимает: все хорошо, пока Чонгук рядом. Он как придурок убегал от него в самые громкие клубы, а нужно было просто остаться рядом и послушать тишину, исходящую из чашек черного кофе и теплоты темно-зеленого пушистого свитера. Он зарывался в работу, боясь признаться себе, что когда сонный младший входит на кухню взъерошенный с одним открытым глазом – лучшие за все утро моменты, нестерпимо хочется улыбаться ведь. И когда Чонгук слишком близко шепчет что-то и когда смеется громко посреди разговора, и когда… когда человек, черт возьми, просто рядом, что еще нужно? Катастрофически поздно думать об этом сейчас, когда в стене огромная вмятина, желтые стены посыпались штукатуркой трещин и просить прощения друг у друга просто не за что… было бы за что обижаться. Юнги поворачивает чужую голову не чтобы задать вопрос, а чтобы посмотреть в эти глаза впервые и увидеть в них твёрдость и отказ, который все это время Чонгук видел в нем самом. Юнги смотрит в чужие глаза, чтобы увидеть в них то, чего всегда боялся, и мать его, отчаяние накрывает тонкой фатой, чтобы мир не видел, как он смеется в свою ладонь, вместе с немым криком, вместе с непрошенными слезами. Все разрушено, разъебано, раскромсано внутри. Все снесло к чертям вьюгой еще три недели назад. Все въелось серым пеплом в стенки сосудов, чувства внутри больше не волнуют, не отдают гулом каждого стука сердца внутри, осталось только чертова темнота и зарытое внутрь самое важное чувство, и может, стоило прийти раньше, когда говорил Намджун, а не на -надцать дней позже, может тогда еще было что спасать. Ледяное молчание ходит по комнате и изредка лишь касается плеч, где и без того пляшут мурашки. Между двумя людьми в этот самый момент молчания не остается ни одной ниточки, которую можно было бы соединить, завязать вновь. Не остается ни одной раны, которую можно было бы залечить друг другом. Чонгук смотрит в одну точку и почти не моргает, Юнги знает, что в нем все потухло и не осталось ничего, но не хватает сил оставить его вот так, потому что сам-то состоит из тупой пустоты и ноющего чувства, что опоздало на пару месяцев и даже, сука, не извиняется. Он берет чужую руку в свою, сползая куда-то на пол рядом с кроватью и прижимает к себе, прикрывая веки, думая, думая, думая, насилуя себя, но… Юнги не знает, что должен сделать. Чонгук не хочет делать решительно ничего.