Твоя воля принадлежит мне

      Его воротило. Так ужасно, пожалуй, Ичиносэ Глен ещё никогда себя не чувствовал. Тошнота, головокружение, нередко кровь из носа — то был не полный список, что ощущал на себе подполковник демонической армии. Связанные руки затекали, закованные в цепи ноги не могли толком пошевелиться, а раны при каждом его движении начинали кровоточить по новой. Темнота не спасала — слепила; любой источник света, даже самый малый, оглушал мужчину, не давая ему и шанса двинуться.       Он просто был в ловушке, из которой нельзя было выбраться.       Глен находился в тепле: его окружали мягкие подушки, одеяла, тёмно-красные простыни, на которых не оставалось следов крови. Над головой висел шелковый навес, укрывая его от мира, пряча от чужих глаз и не позволяя смотреть на него никому, кроме хозяина покоев. Но столь бережное обращение с заключённым не спасало, и Ичиносэ тонул, путаясь в ткани, причиняя себе ещё больше боли цепями, которые обвивали его лодыжки. Содранная кожа зудила, железо неприятно надавливало на открытое мясо, и ему лишь оставалось лежать неподвижно.       Лежать и ждать, когда дверь с тихим скрипом раскроется, впуская в помещение его ночной кошмар.       И даже теперь, закинув голову назад, он смотрел вверх. Наблюдал за тем, как по темному потолку вертелись разноцветные огни, точно его галлюцинации, появившиеся на почве сумасшествия. Глен медленно сходил с ума и ничуть этого не отрицал, даже напротив — принимал, решив, что, лишись он рассудка, уйдут и чувства, уйдут и мысли, тогда его оставят в покое, просто убивая, просто избавляясь от никчёмного мусора. Но не сейчас, когда в голове его столько информации, нужной кровососущей расе.       Подполковник дёрнул плечом, разминая мышцы, и нахмурился от боли. Но быстро замер, заслышав за дверью тяжелые размашистые шаги. Они, отдаваясь даже не по коридору — в самой голове Глена звонким эхом, вызывали мурашки, прошедшие по каждому позвонку. Звук этот предвкушал новую партию, новое сражение, которое человек, конечно же, проиграет. И он приготовился сразу: опустился на постель, закрыл глаза, спрятал лицо в кровянисто-красных тканях, надеясь, что притворство его сыграет свою роль, и он сможет избежать той пытки, которую испытывал каждый день, вот уже которую неделю.       А сколько времени прошло? А прошли ли эти недели? Сказать честно, Ичиносэ уже давно запутался во времени, и теперь каждая минута относилась к одним суткам, к бесконечному круговороту. Словно он попал в тот чёртов День Сурка, в который никогда не верил и над которым насмехался.       Теперь же было далеко не до смеха.       Звякнул замок, открылись ставни, а за ней и сама дверь. Глен сдержал в себе позыв нахмуриться: свет, ринувшийся из-за двери, ослеплял через закрытые веки. Мужчина лишь на мгновение скривился, но почти тут же принял свой привычный вид: будто просто спит, будто не пребывает в этом мире.       И вновь темнота, а в комнате раздался новый звук, разбавляя звяканье цепей и скрежет верёвок по коже — шаги новопришедшего были тяжелыми, размерными, отдавались эхом от стен (или черепной коробке Глена?) и звучали громче всего того шума, что периодически проносился на улице, под окнами: закрытыми, если не заколоченными, не пропускающими ни единого лучика света.       Но был ли свет в этом подземном мире?       Звук утих совсем рядом — с правого бока от Глена, у самого края кровати. И тот, кажется, даже затаил дыхание, ожидая, что же теперь будет. Он надеялся, нет, он знал, что его не тронут, — его никогда не трогали, когда Ичиносэ пребывал в мире снов, — как знал то, что хозяин покоев просто с печальным вздохом развернётся и уйдёт. Глен знал, что так будет, отчего и страшно удивился, когда вместо удаляющихся шагов заслышал лязг столь нелюбимых им проржавевших железяк.       Из груди вырвался крик: протяжный, громкий, полный боли. Подполковник демонической армии, забыв про стёртые в кровь руки, забыв о затёкших мышцах, которые тот час напомнили о себе неприятными покалываниями и сведёнными конечностями, сел на постели, пытаясь притянуть к себе ноги, которые с силой потянули в обратную от него сторону. Успокоившиеся раны вновь встревожились, закровоточили, а ступни будто бы и вовсе онемели: Глен их просто на какое-то жалкое мгновение перестал чувствовать.       И тогда, переборов в себе боль, приступ гнева и сглотнув противный ком, застрявший в самой глотке, Ичиносэ поднял голову и встретился с довольным взглядом алых глаз, в котором даже узкий, похожий на кошачий зрачок насмехался над ним.       Его жертва, его зверёк, столь беззащитный теперь, без оружия, без демона, повязанный по ногам и рукам.       Совсем никчёмный.       — Я так и знал, что ты притворяешься, Ичиносэ-кун, — довольно, с нотками язвительности протянул Тринадцатый прародитель и упёр руки в бока.       — Пришёл сюда в надежде на то, что я отвечу на все ваши вопросы, а? — Глен не сдавался: говорил надменно, высокомерно, пытаясь показать свою непокорность, зная, что толку в этом, в общем-то говоря, никакого нет, но проявлять слабину мужчина не собирался.       Однако собеседника то мало интересовало.       — А ты согласен отвечать? — вопросом на вопрос ответил вампир, не стирая с губ самодовольной улыбки.       — Я уже говорил, что не намерен сотрудничать с вами, кровососами.       — Что ж, раз так, — в одно мгновение рука, до этого спокойно покоившаяся на широком поясе аристократа, оказалась перед лицом Ичиносэ, напирая на него, вдавливая тело подполковника в постель, а после, подняв взгляд, тот увидел перед собой нависающее лицо Кроули, — готов ли ты к нашей маленькой игре?       Слова, произнесённые напевающим голосом, врезались в голову Глена, и он нахмурился, когда цепи вновь потянули в сторону, оттягивая их, специально давая почувствовать эту боль по новой. Челюсть свело, шея затекла, а чужая ладонь, надавливая на лицо, почти перекрывала дыхательные пути, и ещё немного, и он бы точно стал задыхаться, медленно и мучительно. Но его быстро избавили от этой участи, и Ичиносэ смог соскользнуть назад, упираясь в спинку кровати и дыша так, словно пробежал добрые несколько километров без передышки.       Каждодневные пытки выматывали, и даже Глен, тот, кто привык к побоищам с самого детства, не мог выносить этой боли вновь и вновь.       Но Юсфорда то не останавливало. Он наблюдал за тем, как его жертва пряталась в тени, зарывалась в тряпках, некогда мягких пледах, и не сводила с него пристального, прожигающего взгляда, так и кричащего, что, будь у него возможность, он бы воспользовался ей и изничтожил этого вампира. Это веселило, заводило в жилах чистокровного какие-то двигатели, которые не тормозили — подталкивали его на мучения.       Кровать прогнулась под чужим весом, и Глена, как котёнка, подтащили к себе за ворот. Кроули ухватил лицо подполковника в руку, рассматривая его с разных сторон, словно дорогую побрякушку, игнорируя скривлённое в отвращении и злости губы, прищуренные глаза и явное желание если не отпрянуть, то хотя бы укусить мучителя как следует, чтобы не лез, чтобы отпустил и оставил в покое.       — Не люблю кровь мужчин, но ты весьма интересен, Ичиносэ-кун, — деловито проговорил Юсфорд, отпрянув, заглянув тому в лицо. — Интересно, так ли ты вкусен на самом деле, что многие аристократы хотят заполучить тебя в качестве десерта?       Глен встрепетнулся, нахохлился от возмущения, уже было раскрыл рот, чтобы возмутиться, сказать о том, что его кровь чёртовы кровососы получат только в том случае, если он умрёт, да вот только не успел: Кроули, отпустив его, как следует замахнулся, разбивая нос, рассекая верхнюю губу, отчего мужчина, взвыв от неожиданности, согнулся, чуть ли не утыкаясь в колени, желая завалиться набок или просто приложить к месту удара что-то холодное, но его почти тут же подняли, крепко сжимая волосы в ладони, а затем Глен почувствовал, как лица его, на мгновение онемевшего, а теперь разгоревшегося от боли, коснулось нечто тёплое, влажное.       Аристократ, ничего не смущаясь, просто слизывал выступившую из раны кровь, причмокнув губами и цокнув языком, пытаясь тем самым распробовать вкус, а потом, нахмурившись, внезапно вновь улыбнулся, отчего Глен, глядящий на него единственным неприкрытым глазом, оскалился и попытался выплюнуть собственную кровь, наполнившую его глотку.       — А ведь слухи не врут — ты и правда весьма интересен на вкус, — сказал тогда Кроули. — Правда, несколько крепок для меня. Я предпочитаю что-нибудь помягче.       — Да пошёл ты к чёрту, — Глен сплюнул кровь прямиком на лицо вампира и усмехнулся, замечая, как тот замер, прикрыв глаза и даже убирая ту привычную ухмылочку.       Радовался подполковник, правда, недолго. Уже через пару мгновений он был вынужден завалиться набок, почувствовав очередной удар, правда, теперь с другой стороны. Юсфорд, вытерев лицо ладонью, с брезгливостью посмотрел на свою перчатку: некогда белую, а теперь испачканную в крови, и затем поднялся, вставая рядом с постелью в полный рост.       По правде говоря, Глен совсем не знал, что можно было ожидать в этот раз. Его избивали, пинали ногами по лицу и конечностям, прикладывали нечто горячее к коже, растягивали в разные стороны, связывали до такой степени, что он ещё несколько часов не чувствовал ни рук, ни ног. Оттого-то он и не знал, что приготовил для него аристократ на эту их встречу, но подозревал, что то ему не понравится. И убедился в этом, заслышав противный, режущий не только слух — самую душу щелчок. В руках вампира был самый что ни на есть настоящий хлыст.       Руки подполковника потянули за верёвки вверх, заставляя его подняться, выпрямиться в спине и встать на постели на коленях. Глен тихо и болезненно простонал, переводя взгляд на Юсфорда, который закреплял узлы на деревянной балке от кровати. Взгляд его, оценивающий, прошёлся сверху вниз, а после, улыбнувшись, вампир вернулся обратно, подходя к своему пленнику ближе.       Рука с хлыстом поднялась — ударилась о другую ладонь, и Глен, взглянув на это, нервно сглотнул, но почти тут же отвёл глаза в сторону.       — Ты всё ещё можешь передумать, — сказал ему Кроули, демонстративно ударив себя по ладони во второй раз. — Чтобы не мучить себя, а?       — Я лучше умру, нежели расскажу вам о чём-то, — всё с той же злостью ответил Глен.       — Что же, это было твоё решение.       Взмах, и хлыст прорезал воздух. Как только Юсфорд замахнулся, Ичиносэ зажмурил глаза, сжал челюсти, думая, что с этим боль его не будет так сильна. Ведь он готов к ней, он знал, что его ждёт. Только вот стоило кожаной верёвке ударить его в спину, рассекая бледную кожу на выступающем от недоедания позвонке, как мужчина поневоле выгнулся, раскрыл рот в немом крике, но тут же взял себя в руки, опадая обратно, скрипнув челюстью и подавив в себе желание как следует выругаться на аристократа — мало ли, что взбредёт тому в голову на этой почве.       Ещё один замах, за ним ещё. Бледная кожа краснела, покрывалась ранами, в некоторых местах доходящими до самых костей — просто потому что хлыст нередко бил по уже имеющимся, увеличивая их, разрывая мясо, заставляя кровь течь вниз, окрашивая ткань изодранной белой рубахи в красный, а чёрным брюкам противно прилипать к ногам от вязкой влаги.       Глен держался, проглатывая крики, но нередко вскрикивая, коротко, но громко, тотчас умолкая, стараясь показать, что эти раны — ничто, и стерпеть их ему будет проще простого! Хотя то было не так. И подполковник изнывал от боли, прикусывал губы, тихо скулил, точно подбитый пёс, но старался держаться стойко, как и подобало его статусу. Но о статусе ли ему теперь стоило думать?       — Теперь я понимаю, почему Хорн так любит эту игрушку, — отметил Кроули, рассматривая вначале оружие в своих руках, затем раны, просачивающиеся через порванную ткань на спине Глена.       Юсфорд вновь замахнулся, решаясь нанести очередной удар, но резко почему-то передумал: опустил оружие, взглянув на него, а затем, усмехнувшись чему-то, скрылся из поля гленовского зрения. И тот почувствовал, как верёвки, сковывающие руки, ослабли, а тело его безвольно упало на постель. И вновь кровь пропитала ткань, и вновь этот тошнотворный запах ударил в нос, и от этого было так невыносимо, что, казалось, Глена вот-вот стошнит.       «Уснуть. Сейчас бы я не был прочь уснуть», — только об этом и думал подполковник, прикрыв глаза, думая, что на сегодня его пытка окончена, и Кроули просто уйдёт, скроется за дверью, вернувшись тогда, когда вновь придёт час пытки. Да только тот не ушёл: присел рядом, на кровати, схватил Глена за ворот, поднимая его, заставляя сесть, и, прижав к себе правой стороной спины, заглянул через плечо в лицо.       — Ты так непоколебим, Ичиносэ-кун, — отметил Кроули, проводя ладонью по плечу, перебираясь к спине и, наплевав на возможное причинение боли, разрывая белую ткань, оголяя тем самым исполосованную спину, — но мне вдруг стало интересно, есть ли нечто такое, что точно сможет тебя сломить?       — Вряд ли, — измученно ответил Глен, стараясь выдавить из себя усмешку. — Я не такой, как вы, вампиры. Многие люди не такие. У нас просто нет слабых мест.       — Ну, а это мы сейчас и проверим, — довольно проговорил Юсфорд, а рука его, потянувшаяся вниз, ловко расстегнула ремень на поясе подполковника демонической армии.       — Преподашь дедовские методы воспитания? Смеёшься надо мной?       — Не совсем так. Но уверен — понравится мне это не одному.       Пряжка со звоном слетела, а за ней вниз съехали чёрные брюки. Пропитанные кровью, даже они оставляли след на коже ног, прилипая, сковывая движения, и холод, охвативший Глена, не давал ему и капли комфорта. Да и каждое действие со стороны аристократа заставляло насторожиться, ёжиться, пытаться уйти в сторону, пренебрегая всей болью, что испытывал на тот момент мужчина. А аристократ просто веселился и наслаждался сложившейся ситуацией — то было видно по ухмылке, по плавным движениям рук, по тихой мелодии, которую, сам того не замечая, напевал себе под нос.       Ручка хлыста уткнулась в спину, надавливая на раны, тормоша их, заставляя кровоточить. Глен изогнулся, громко зашипел, попытался укусить вампира за руку, но тот быстро её убрал. Красная жидкость вновь потекла вниз, такая горячая и противная, но вместе с тем приятно согревающая. Она залила всю спину, часть кровати, ногу самого Юсфорда и полностью обволокла собой ручку хлыста. Впрочем, именно этого и добивался Кроули.       Что происходило дальше Ичиносэ вспоминал лишь в своих страшных кошмарах, от которых шарахался, просыпался в холодном поту и корил сам себя: за невнимательность, за бездействие; за неимение возможности что-то с этим сделать.       Кроули, навалив чужое тело на себя, отвёл одну из ног в сторону, придерживая её за колено, чувствуя вместе с тем, что та желала вернуться на исходное положение. Сам же Глен тихо недовольствовался, шипел, пытался кусаться и вырваться, понимая, что так просто ему не отделаться, и что следующая пытка явно придётся ему не по вкусу. Он догадывался, что хотел сделать аристократ, и боялся того, что догадки эти станут явью.       Слова ругательств застряли в глотке, когда всё ту же ручку, смоченную в его собственной крови, ввели ему сзади: одним рывком, без предупреждений, спроса, вызывая боль, тянущее и неприятное ощущение. Кровь, быстро остывая, заставляла стенки прилипать к кожаному основанию, оттягивая их, вызывая боль и ощущение того, что его изнутри резало мелкими лезвиями. Но боль эта была другой, словно идущей изнутри, из самой души, перемешиваясь с отвращением и ясным желанием сбежать.       То была не пытка — настоящее унижение, терпеть которое подполковник демонической армии мог с каждой минутой всё меньше и меньше.       — Ты, грёбанный сукин сын!.. — прошипел Глен, тут же умолкая, чувствуя, как инородный предмет в нём зашевелился, проникая глубже.       — Вот ты и запел совсем другую песню, — сказал Кроули, довольствуясь новыми эмоциями на лице своей жертвы.       Связанные руки потянулись к чужим ладоням, но тут же были перехвачены, заведены вверх, отчего истёртая кожа вновь разболелась. Его конечности совсем ослабли, их покинули силы, и в один момент Глену показалось, что двигать ими он просто не мог — только цепляться за взмокшую ткань, дабы унять те боль и отвращения, от которых воротило всё его нутро.       И только Кроули наслаждался представшей перед ним картиной. Перед болью, просочившейся на лице Ичиносэ, перед его попытками выбраться, высвободиться, извернуться от проникновений, которые с каждым движением становились глубже, резче, разрывая стенки, заставляя кровь течь по бедрам. Глен буквально утопал в собственной крови, чувствуя, что ещё немного — и сознание покинет его. Но просто оставался в настоящем мире, просто, прикрывая глаза, чувствовал, как новые ощущения возвращали его обратно. И могло ли это сравниться с чем-то иным — тем, что испытывал мужчина когда-либо ещё?       Но того было не достаточно — к такому мнению пришёл Юсфорд. Боль — это не всё, думал он, и тогда, растянувшись в улыбке, слизнул кровь с шеи подполковника, свободной рукой приник к спине, окуная её в тёмно-красную жидкость, а после, убеждаясь, что там полностью ею покрыта, обхватывая пальцами член Глена, проводя по всей длине, заставляя того чувствовать наступающее возбуждение — не из-за того, что нравилось, а из-за глупых, порочных человеческих инстинктов.       То было край, понимали это оба, и Ичиносэ не мог противиться — сдался, как никогда не сдавался, откинулся головой назад, проговаривая слова проклятий, кусая собственные губы, сжимая ткань в пальцах с такой силой, что даже костяшки пальцев побелели. Он не хотел и проговаривал то треклятое «нет» про себя сотни раз, но понимал, что поздно.       Движения с обеих сторон будто бы были синхронны, и совсем скоро Глен перестал чувствовать боли — той боли, что преследовала его. Он был погружён в работу, он думал только о войне и планах на спасение человечества, отчего сейчас, когда аристократ смог себе позволить то, что сам Ичиносэ редко когда себе позволял, мужчина не знал, что ему делать. Кроме как отдаться, кроме как смириться, хотя бы на данный момент, на эти минуты — столь долгие, но неимоверное быстрые, когда вампир, в очередной раз двинув по всей длине рукой, сжимая его, позволил Глену расслабиться и, тяжело дыша, откинуться назад, припадая худой спиной к груди вроде как врага.       А тот был доволен: отчасти разочарован, но в целом рад полученному результату. Человек, столь непоколебимый, холодный и стойкий — теперь в его руках, будто бы беззащитный, открытый, почти сломленный. Не до конца, аристократ знал это. Но также он знал, что нужно время, и воля того окончательно разломится на две части, разрушаясь, подчиняясь ему.       Глен упал спиной на кровать, а Кроули, нависнув над ним, посмотрел тому в глаза, любуясь злостью, любуясь гневом и улыбаясь на очередной оскал. Зверь возвращался, причём намного быстрее, чем ожидал того вампир. И это тоже его радовало. Игра обещала быть заманчивой.       — Теперь ты просто должен запомнить одну простую истину, — негромко заговорил Кроули, сжимая лицо подполковника двумя пальцами и, опускаясь, прикусывая тому губу, ощущая вкус чужой крови во рту, проводя по искусанным губам языком и ощущая, как тот сжал их, не позволяя сделать больше. А затем, чуть отпрянув, уже более уверенно и властно добавил: — Теперь твоя воля принадлежит мне.       Ичиносэ нахмурился, скривился, но не ответил. Просто прикрыл глаза, делая вид, что тот его больше не интересует, не вопрошая — требуя покоя. И аристократ, к великому удивлению, поддался столь странному поведению: поднялся, оправил испачканный пиджак, будто то могло сделать его вид более приемлемым, а после покинул комнату, на несколько жалких мгновений пропуская свет, но тут же вновь окуная помещение в темноту. И под замок, и в одиночество, столь желанное и полюбившееся Глену.       Завтра его отмоют от крови, завтра его приведут в порядок, накормят, заставят набраться сил, чтобы уже потом дверь вновь открылась, впуская в себя своего хозяина, который, сверкая красными глазами, в очередной раз попытается доказать своё главенство — среди них двоих он король, он распоряжается ситуацией, и даже демон, оскалив зубы, не смог бы ему противостоять: огрызаться, впиваться зубами до крови, но не отступать, позволяя делать с собой всё, чего мучитель только пожелает.