For perpetuity

***

Если бы можно было заболеть от яркости света, то Грей бы свалился прямо посреди этой улицы. Потому что их много. Много ярких огней, гирлянд и блеска. На самом деле, ему совершенно не страшно упасть в обморок прямо на морозе, прямо посреди улицы, прямо тогда, когда на часах какой-то странный набор цифр. Вроде 21.34.57. Не страшно. Просто потому, что рядом яркий шарф и запах холода. Потому что рядом Леон. Его личный холод был до безобразия помешан на кофе. Его личный запах мандарин знал каждый вид и в миллилитрах молоко, которое стоило туда добавлять. К слову о молоке. Леон добавлял в него исключительно какое-то дорогое, в стеклянных бутылках, молоко. Он любил оправдывать это тем, что именно с ним кофе становится почти волшебным. Для полного волшебства добавлял две (не больше) щепотки корицы. Грей говорил что-то про фанатизм, но кофе, с остатком запаха мороза на самом дне, выпивал до последней капли. Иногда позволял себе попросить вторую чашку. Но только ради того, чтобы увидеть эту самодовольную улыбку на этом чертовски самодовольном лице. — Ты не устал? Грей слышит заботу и даже почти тёплое волнение. Забота, которой можно поубивать тех самых медведей в той самой Антарктиде, просто потому, что она непозволительно тёплая, будит недавно успокоившихся чертей в его глазах и заставляет лихорадочно улыбаться. Грей пытается спрятать эту улыбку прямо в черный шарф, но получается это до отвращения плохо. — Пока нет. Но ещё четыре магазина и ты понесёшь меня домой прямо на своих чёртовски крутых руках. Леону двадцать два, и он умеет топить своими улыбками снежинки на ресницах омеги, которому шестнадцать, и он не умеет прятать от Леона свои улыбки в этих шарфах. — Договорились, только хватит отдавать свои самые милые улыбки этому чёрному шарфу. Грею приходиться окунуться в шарф вместе со щеками. Потому что ещё немного, и Леон догадается, что они краснеют уже совсем не от мороза. Леон догадался. Это Грей понял, когда он сжал его руку сильнее (совсем без перчаток, потому что Леон греет лучше чёрного) и поцеловал, господибожемой, прямо на улице. Прямо у всех на глазах, прямо в эти чёртовы губы, которые совсем не умеют скрывать улыбку. Мороз растаял на губах, снежинки замерли где-то под венами или прямо в зрачках. От зимы остался только запах холода, который только его. Который лично его и который, как бы это странно не звучало, может топить льды. — Когда-нибудь я отберу все твои шарфы, мой дорогой Грей. Грею трудно не расплыться в самой идиотской улыбке. Просто потому, что поцелуи зимы (и, конечно, его холода) были самыми тёплыми (его холод и зима умели его радовать). Потому что от поцелуев почему-то кружилась голова, прямо как в тех глупых романтических комедиях. Потому что от поцелуев подснежники где-то под пальцами почему-то начинали цвести. Пальцы согреваются. Согреваются непозволительно быстро для минуса пятнадцати. Или двадцати. Грей не любил цифры, ставить их с плюсами и минусам. Грей любил подснежники и запах холода с этим чёртовым шарфом на его шее. Грей любил снежинки на ветвях рябины именного его зимы. Леон был, наверное, очень вредным. Потому что нельзя каждую зиму делать своей. Нельзя пахнуть морозом и собирать снежинки под стаканы с кофе. Или даже прямо ими. — Лучше придумай, что подаришь своей сестре. Сам-то, небось, устал таскаться по магазинам. — Пожалуй, коллекцию шарфиков одного милого, но очень вредного омеги, — Леон никогда не прятал свои улыбки в шарфы. А стоило бы. Ещё немного, и зима точно станет талой водой на сером бетоне. Мороз целовал шею — Леон опять целует его губы. Понятия почти схожи, с различием лишь в том, что мороз ускользал быстро — Леон был настойчивым и явно надолго. Между ними снежинки и ветер. Между ними невозможное доверие, запах мандаринов и тепло этой улыбки, которую Леон не прятал. Не хотел. Между ними какая-то зимняя нежность, как та вишня, и почти настоящее будущее с отблесками весны, которую Леон, наверное, тоже ворует. м е ж д у н и м и

***

Снег притворным недовольством скрепит под ногами. Снег блестит не хуже тех огней. От снега совершенно не кружится голова. Грей сегодня самый настоящий похититель. Грей сегодня греет руки шарфом. Тем самым, который яркий. Тем самым, который Грей сорвал с шеи Леона. Ноги утопают в белом мехе снежинок и почти льда. Снегу до льда немного. Снег предательски замедляет бег и делает Грея к несчастной жертве похищенного шарфа ближе с каждой секундой. Нет. С каждой падающей на его волосы снежинкой. Потому что Грей не любил цифры, особенно, когда к ним добавлялись загадочные «минута» или «секунда». Они ни к чему. Они усложняют и горчат жизнь буквами, что становятся цифрами, которые Грей так не любит. Из Грея плохой преступник, а Леон быстро бегает — это омега понял, когда он, вместе с запахом холода, оказался прямо на снегу, поваленный не состоявшейся жертвой. Снежинки падают на ресницы. Снежинки спрятались в его волосах. Леон был близко. Леон был прямо над ним. Грей был в белом пуху, в ворохе метелей и самого настоящего льда. Пальцы греет яркий шарф — Леон улыбается и греет замерзшие щёки. Воздух холодный, Грей слышит в нём мороз. Леон до сих пор пах холодом. Леон не мешался с воздухом. Совершенно не исчезал и не прятался. У Леона личный мороз. Значит, зимы он не ворует. А жаль. Он бы мог подарить ему на День Рождение частичку будущей зимы в яркой коробке с самым глупым бантом. — Не начинай, если знаешь, что проиграешь, — Леон выдыхает, топит воздух своим теплом и касается просто ледяными пальцами его щеки. Грей краснеет от самого невинного в этой зиме движения, но смотрит ему в глаза. Прямо в зрачки, прямо в него, вглубь его зимнего космоса. Рука сжимает снег, мнёт в комки, неровные шары. — Я не проиграл, — тихо шепчет он, заставляя Леона читать по губам, или даже по глазам. Грей умел заставлять его тонуть в его личном космосе. Или хотя бы в озере. Грею до океана, наверное, далеко, до космоса — ещё дальше. Но Леон любил его озеро, а может даже и пруд. Грей тянется к нему руками — Леон поддаётся к нему. Леон понял, что Грей не намерен сдаваться, когда его маленький чертёнок умудрился просунуть за шиворот кусок снега. — Чёрт! — Леон почти захотел заматериться, когда снег оказался прямо за воротом пальто, прямо на шее, что без шарфа. Грей хочет засмеяться. Во весь голос. Попытаться растопить снежинку в его волосах. Но не успевает. Теперь ему хочется выкрикнуть это чёрт куда громче, когда Леон, пытаясь убрать снег, опускает голову и почти утыкается носом в его шею. Дыхание Леона греет реально. Дыхание Леона обжигающее. Голова идёт кругом от неровного дыхания. Грею кажется, что он пьян. Или под наркотиком. Или под космосом и сугробами снега. Неважно. Главное, что эйфория наступает от его дыхания приятными вздрагиваниями и самой настоящей реальностью. Леон умел греть не только улыбкой. — Я тоже не проиграл, — Леон говорит с искрами победителя. Грей понимает, что он действительно не проиграл, когда губы, до чёртиков знакомые губы, целуют, господипрости, первый раз его в шею. Грей теперь знает, каково это, падать в огонь, когда ты, материальным телом, лежишь в сугробе. Грей теперь знает, что слабость в ногах бывает далеко не только от страха. Леон позволяет себе немного распущенности и целует до красного пятна. До чертового красного пятна на шее. Пальцы Грея в его волосах позволяют быть распущенным ещё немного, чтобы оставить почти такой же где-то рядом с первым. Нет. Не так. Леон целует где-то рядом с потерей сознания. Грей не хочет проигрывать. Но в сознании явно всемирный потоп. Руки трясутся, как будто впервые с мальчиком целуется. А, точно. Впервые. Грей позволяет себе так же коснуться губами его шеи. Впервые. Его. Шеи. Неловко. Синюшными губами. Грею кажется, что такой поцелуй, такими губами, так неумело, Леону совершенно не понравится. Поэтому он решает проиграть. Выпутывает шарф, и, когда шторм в его маленьком озере успокоился (именно тогда, когда теплота губ растворилась в холоде) он позволил себе немного наглости — слегка, и почти игриво, укусил за мочку. До дрожи в ногах он, конечно, его не довёл, зато выбил из него самую милую улыбку и лёгкие огоньки в его холодных карих. — Ты уговорил меня на ничью. Грей кивает и чувствует, что ему холодно. Чувствует, что это всё же не мех и не какая-нибудь мишура — это снег. Реальный и пахнущий холодом. Леон помогает подняться и стряхивает с его плеч снежинки. Потом с какой-то идиотской улыбкой касается его шеи, проводит вдоль покрасневших пятен, из-за его наглости, разумеется, и почти по-детски: — Теперь маленькая частица тебя стала моей. Грей слишком стесняется, чтобы попросить о том, чтобы он забрал его себе как можно быстрее. Грей держит в руках яркий шарф. У Грея внутри выплёскивается вода из берегов. Дойдёт до океана. Это точно. Леон обладал наивысшей степенью тепла. Грей обладал нависшей степенью отзывчивости. Грею часто не хватало тепла, он компенсировал её свитерами и чашками чая. Леону не хватало отзывчивости. Он компенсировал её своими драмами, сломанным будущем, смотря в самую прекрасную пустоту и неснятыми фильмами давно забытого кем-то режиссёра. Грею хватает тепла. Грей заматывает на Леоне шарф. Леону хватает отзывчивости. Он обнимает его крепче, чем мороз ветви рябины. н а и в ы с ш а я с т е п е н ь

***

Когда Грей отпрашивается у родителей на Новый год к другу, то встречает в ответ пару удивленных взглядов. Отец что-то говорил о надежде на то, что «друг» окажется какой-нибудь омегой, а мать о том, что их сын слишком рано повзрослел. Но всё же отпускают. Набор цифр впервые заставляет нервничать. Он будто ждет чуда. Ему будто снова семь лет. Он снова как будто где-то там, в море, под ветром и солнцем, где-то в мечтах и сказках. Цифры в разнобой, но почему-то тянутся долго, и как-то странно. 18.02.34. Миллисекунд Грей не считал.

«Я встречу тебя в восемь. Хорошо?» — спрашивал Леон, проводя рукой по его волосам.

Грею хочется прямо сейчас. Грею хочется срочно к нему. Чтобы отломить кусочек этого чуда. Чтобы с головой. Навсегда. Надолго. Его шестнадцатый Новый год произойдет с позабытым ощущением чуда под венами и с реальным чудом в виде того-самого-запаха-холода и самой искренней улыбки. Он не выдерживает, надевает пальто и выходит на улицу. На встречу яркости огней, людям и запаху какого-то счастья. На улице гололёд. Он идёт осторожно. Чтобы не упасть. Если упадёт — точно что-нибудь подвернёт. Леон встречает его удивлённым глазами. И улыбкой. Настоящей. Родной. Приятной. Улыбайся навсегда. Грей говорит, что немного потерялся во времени. Леон режет его теплотой во взгляде. Хочется разбиться об неё. Можно даже на смерть — ведь это не страшно. Он ждёт чуда на кухне. Рядом с ним. Рядом с парочкой мандаринов и запахом кофе. Рядом со счастьем. Он греет и так давно согревшиеся руки об чашку. Леон неловко говорит про то, что купил вино. Грей смеётся и говорит, что «я не пью, но ради того, чтобы остаться с тобой на ночь, я готов выпить два бокала». Леон смеется и саркастично подмечает «целых два бокала». Грей цыкает и в шутку кидает в него мандарин. Он ловит. За окном снежинки. За окном чужие огни, чужие люди, чужие запахи. Здесь родные огни гирлянды, близкий человек и самый желанный запах. Когда Грей оказывается у него на коленях, ломая мандарин на дольки, а вместе с этим последние остатки сдержанности, понимает ещё кое-что — от Леона пахнет будущем. Возможно, даже их. Их личным. — Ты бы видел, как на меня родители смотрели, когда я сказал, что буду праздновать с другом. — Они подумали, что я хочу тебя напоить и совратить, пока ты будешь не в состоянии отказать такому прекрасному мне? Грей улыбается, надламывает губами дольку. — Мои друзья во мне разочаровались, когда я сказал, что не пойду в клуб, и проведу эту ночь с омегой. Разочаровались ещё сильнее, когда узнали, что я буду этого омегу только целовать. Грей улыбается и откидывает голову ему на плечо, обнимая за плечи. От его рук становится теплее. От его рук становится легче. Поэтому когда широкая ладонь гладит его по волосам и шеи, тот расплывается в довольной улыбке. _____ Выпитый бокал вина и Грей тихо хихикает над каждой фразой Леона, пусть он уже перестал шутить десять минут назад. Выпитый бокал вина и Грей до лёгкого безобразия пьян. Один бокал вина, и за столом лишь пустые стулья — они где-то на диване обнимают друг друга. Теперь Грей может позволить себе быть распущенным, а губы всё равно тёплые. Поэтому он притягивает его за ворот белой рубашки и касается губами сильной шеи. До красного пятна. До двух. Потом до трёх. Просто потому, что он немного пьян. Теперь ему можно. Он даже может не стесняться и не краснеть от его пальцев на щеках. В комнате пахнет красным вином, личным холодом Леона и свежей ёлкой. Запах Нового года близкий и до одури знакомый. Запах Нового года тает на губах и пробирается под пальцы. Он окутывает и отдаётся приятным счастьем где-то на дне космоса. И пруда. Грей обнимает Леона за шею. Так, чтобы было близко. Так, чтобы их «навсегда» было ощутимо хотя бы пару секунд. Время залилось выдуманной сказкой. Время потерялась в запахе холода и мандарин. Время танцевало вальс со снежинками за окном. Прямо там, где чужие люди. Пусть время потеряется на пару градусов за окном. Пусть время потеряется на несколько километров со снежинками в вальсе зимы. Грею не нужно время. Грею нужно его Новогоднее чудо под нескончаемым потоком реальности. Снег укрывает асфальт. Снег укрывает тревогу, топит её своим холодом. Снег уносит куда-то в даль малейшие мысли, маскируя проблемы в морозном узоре утром на окне. Грею не нужны проблемы и мысли. Грею нужны шары на елке прямо в его квартире и тихий шёпот счастья на ухо. Холод покрывает прошлое. Немного одинокое, почти потерянное. Хрустящий мороз раскрывает будущее. Мороз выводит их будущее на окне. Грею не нужно прошлое. Ему нужно настоящее и частичка будущего. Прямо в руки. Прямо в глаза. Впечатать, припаять. Чтобы навсегда. Чтобы не вырезать. Чтобы не забыть. Что бы до сумасшествия. — Позволь мне быть твоим Новогодним чудом, — зачем-то шепчет Леон. Грею хочется рассмеется. Потому что он. Он давно. Точно. Его чудо. — Я позволю тебе быть моим чудом навсегда. Холод тёплый. Грей знает это лучше кого-либо другого. Гирлянды яркие. Шары ловят блики ярких огней. Леон целует особенно жарко. Целует так, как раньше не целовал. Прямо на диване. Прямо на глазах у счастья. — Осталось две минуты. Думай желание, — он улыбается. — Ненавижу время, — Грей отвечает тихо. — Ты знаешь моё желание. И я знаю, что ты хочешь его исполнить. Тогда зачем мне раскрывать свои откровения Новогоднему снегу? — Так принято, — руки где-то внизу спины. Руки прижимают плотно к себе. Даже немного интимного. — Хочу с тобой. И так, чтобы навсегда. Так, чтобы до звёзд в венах. — Как скажешь. Время отрывается от снежинок, чтобы дать всем окунуться в наивные желания. Чтобы открыть для всех сказку на двенадцать секунд. Грей окунается не в секунды. Грей окунается в океан где-то внутри Леона. Или в космос. Леон целует рвано, Леон про себя загадывает желание, и оно тоже навсегда. Оторваться друга от друга на пару секунд, чтобы подарить друг другу улыбки.

Чтобы осознать: они навсегда.

Время уходит к снежинкам. Снежинки не умирают на асфальте. Снежинки падают в ворох снега и льда. Леон позволяет себе немного искренности. Грей отвечает ей же. Грей готов захлебнуться в этих эмоциях. Грей готов променять свой рай, свой август, всего себя на такие моменты. Холод обнимает за плечи. Запах мандарин целует шею. Искренность тает под светом гирлянд. и с к р е н н о с т и.

I'd burn the world for you and I Я бы спалил весь мир ради нас с тобой. If I could do it again, would it be alright? Было бы нормально сделать это снова? Or am I living a sin just being by your side? Или я живу в грехе, просто находясь рядом с тобой?