Невеста Жерара..?

— Дорогие, как вы вообще начали встречаться, учитывая… ну, всё, что было? — спросил кто-то из гостей, подливая себе вина. Жерар улыбнулся, поправляя рыжую прядь дочери. — Это долгая история. В то время я всё ещё числился преступником, а Эльза…

***

— Не могу, — Жерар резко отстранился. Их губы были в миллиметрах друг от друга. — Я помолвлен. Ни тени сомнения на его лице. Только холодная решимость. А у Эльзы — шок, будто её ударили в грудь. — Что?.. Я не… — Она запнулась, щёки вспыхнули. Хотела сказать что-то гордое, достойное «Титании», но голос предал её. Вместо этого она улыбнулась. Той самой улыбкой, что Жерар помнил даже без памяти — тёплой, будто солнечный свет сквозь зимние тучи. — Ей повезло, — прошептала она. Он поцеловал её в лоб — осторожно, как будто боялся разбить. Этот жест был нежнее любого признания. — Мне пора, — сказал он, вставая. — Миледи и Слезула ждут. — Угу, — выдавила Эльза. Она дождалась, пока его шаги стихнут в песке, и только тогда позволила слезе скатиться по щеке. Сильные не плачут? Глупости. Они просто выбирают, когда и где рушиться. Эльза подошла к воде, опустилась на колени. Волны облизывали её пальцы, холодные и настойчивые. Внутри бушевало нечто похлеще океана — воспоминания: Райская башня, Симон, ложь, битва с Нирваной… и его глаза, когда он смотрел на неё, забыв всё на свете. «Это было под заклинанием Слезулы», — шептала она себе, как молитву. Но даже эта мысль не спасала от боли. Она встала. Решимость загорелась в груди, как пламя. Я спасу тебя. От прошлого. От этой печати. От самого себя, если понадобится. Потому что кто ещё выдержит эту тьму? Только она. Жерар шёл по тропе, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Каждый шаг прочь от Эльзы давался тяжелее предыдущего. Он хотел развернуться. Бросить всё. Сорвать эту проклятую печать, даже если для этого придётся встать на колени перед Карделией и умолять о прощении. Но вина — старый, цепкий призрак — шептала ему в ухо: «Ты уже причинил ей достаточно боли. Не делай хуже». — Эх, Жерар, Жерар… — раздался знакомый голос за спиной. Миледи опередила его у самого входа в палатку. — Зачем ты её оттолкнул? Он не обернулся. Не нужно. Она и так всё видела — как дрожали его пальцы, когда он касался лба Эльзы, как голос сорвался на последнем слове. — Ты всё видела? — спросил он глухо. — Конечно, — ответила она с лёгкой усмешкой. — Я всегда всё вижу. Особенно когда речь идёт о том, кого ты любишь. Подошла Слезула, её шаги были тихими, но решительными. — Слушай сюда, — сказала она, и в её голосе звенела та самая сталь, что Жерар помнил ещё с Райской башни. — Ты извинишься перед Карделией. Если нужно — на коленях. А потом пойдёшь к Эльзе и расскажешь ей всё. Без утайки. Мы с Миледи поддержим тебя. Всегда. — Ты понимаешь, о чём говоришь? — Жерар резко повернулся. — Я и так причинил ей слишком много боли. Каждый раз, когда я появляюсь в её жизни, кто-то страдает. Симон… Райская башня… Даже сейчас — я стою рядом, а она плачет! — Как хочешь, — пожала плечами Миледи, но в её глазах мелькнуло раздражение. — Только знай: я не стану твоей жилеткой. И Карделия — тоже. Мы не будем латать твои сомнения вечно. Она проводила его взглядом, пока он не скрылся за поворотом. — Если ты этого не сделаешь, — крикнула ему вслед, — сделаю это я! Жерар остановился у обрыва, глядя на закат. В голове крутился один вопрос: Что теперь делать с Карделией? По сути, их помолвка — глупая случайность. Его гильдия, «Ведьмины Грехи» (название, над которым даже он сам иногда посмеивался), заблудилась где-то в дебрях южного континента. После потери памяти у него остался только один навык — не уметь ориентироваться на местности. Когда стемнело, укрыться было негде, кроме одного-единственного заведения: кабака с трещиной над входом и запахом прогорклого рома. Там его и споили. Пьяный Жерар был неузнаваем. Он смеялся, рассказывал истории, даже спел — что-то невнятное про рыжую ведьму и мечи. В тот вечер он чувствовал себя свободным. Лёгким. Как в детстве, до всего… до Симона, до Орды, до боли. Он не помнил, как всё началось. Помнил только одно имя — Эльза. Шептал его в такт музыке, в такт бокалу, в такт её воображаемому лицу. А утром… утром он проснулся с кольцом на пальце и печатью на запястье. Рядом — Карделия, растерянная, но добрая. Хозяин кабака, оказавшийся магом древнего рода, лишь усмехнулся: — Судьбы связаны. Печать исчезнет только в двух случаях: если один из вас умрёт… или если появится тот, чья связь с тобой сильнее, чем с ней. Жерар тогда подумал: «Эльза. Только она». Но тут же отогнал эту мысль. Она жалеет меня, — решил он. — Жалеет, потому что не может простить. А я не имею права требовать у неё ещё одного шанса. Он не знал, что Эльза жалела не его. Она жалела себя — за то, что боится сказать правду. За то, что прячет любовь под бронёй, будто это слабость. Снаружи — Титания, непобедимая, хладнокровная, с сотней клинков в руках. А внутри — девушка, которая дрожит от одного взгляда его карих глаз. Хрупкая, как хрустальная фигурка на шаре. И всё же — готовая разбиться, лишь бы спасти того, кто разбил её сердце впервые.

***

— Почему я так слаба? — прошептала Эльза, и броня вокруг её сердца треснула с тихим, почти неслышным звуком. — Почему это не я? Крик души. Громкий, оглушающий — и в то же время такой тихий, что его могла услышать только она сама. — Ты такая жалкая, — раздался справа голос, мягкий, как шёлк, и колючий, как сталь. Эльза резко обернулась. На берегу, в свете заката, стояла Мира — Миражанна, Дьяволица, её старая подруга, с которой они когда-то дрались до крови на тренировочном поле гильдии. — Ты совсем не изменилась, — сказала та, скрестив руки. — Заковываешь сердце в броню, а как только снимаешь — сразу в слёзы. Соберись уже! — Мира… — выдохнула Эльза, поднимая лицо. Глаза — красные, щёки — мокрые, голос — дрожит. В горле — ком, будто проглотила меч. Мира подошла ближе и улыбнулась. Той самой «милой» улыбкой, от которой даже Гилдертс бледнел. Эльза ответила сквозь слёзы — напряжённо, почти вызывающе. Она знала: когда Мира так улыбается, пора готовить мечи. — Спасибо… — пролепетала она — и тут же зарыдала, как ребёнок. Она встала, дрожащими ногами, колени в песке, и бросилась обнимать подругу. Мира резко оттолкнула её. — Второй за час, — пробормотала Эльза, глядя в небо. — Ладно, привыкаю. Но в следующий миг Миражанна вспыхнула. Её силуэт исказился, кожа потемнела, глаза засветились багровым. Дьявол явился — не для уничтожения, а для вызова. Эльза отскочила, мгновенно поняв: не разговор. Бой. И только Небесный доспех сможет выдержать её натиск. Сталь обвила тело Алой. Сотня клинков вспыхнула в воздухе, устремившись к сопернице. Мира — ловкая, как тень — увернулась, рванула вперёд, и в её ладонях вспыхнуло дьявольское пламя. Она налетела со скоростью молнии. Эльза едва успела выставить блок. Удар отбросил Миру назад, но и сама пошатнулась, чувствуя, как дрожат руки. Без пауз — в бой. Клинок в руке, рывок вперёд… промах. Мира — в сторону, как кошка. Затем — её очередь. Она взмыла в небо, набрала скорость и врезалась в Эльзу кулаком прямо в солнечное сплетение. Дыхание вышибло. Мир, боль, тьма на краю зрения. «Всё, маленькая стерва, даже не жди пощады», — пронеслось в голове у обеих. Эльза рванула вверх, призвав меч Громовой царицы. Один взмах — и небо раскололось молнией. Разряд ударил Миражанну в грудь. Та рухнула на песок, обессиленная. Алая сняла доспех. Перед ней лежала не дьяволица, а просто Мира — растрёпанная, уставшая, с ухмылкой на губах. Они рухнули рядом, тяжело дыша, глядя в закат. — Всегда пожалуйста, — сказала Мира через несколько мгновений. — Спасибо, — прошептала Эльза. Ей не нужны были пустые утешения. Ей нужно было сражаться, чтобы вспомнить: она не сломана. Она — целая, даже когда плачет. Они рассмеялись — хрипло, уставшими голосами, и поднялись. Мира приоткрыла рот, будто хотела что-то сказать, подняла палец… замерла. Потом вспомнила. Без слов она протянула Эльзе книгу — старую, в потрёпанном переплёте, будто вытащенную из забытого архива. Открыла на нужной странице. И испарилась, как дым на ветру. Эльза даже не удивилась. Мира всегда умела появляться и исчезать, когда это было нужно. Она опустила взгляд на страницу. Там было изображение — печать. Точно такая же, как на запястье Жерара. Подпись гласила: «Свадебная печать — ритуальный знак душесплетения. Разорвать его можно лишь одним способом: найти того, чья связь с носителем печати сильнее, чем с нынешним партнёром. Связь должна быть подтверждена — ментально и физически». Эльза провела пальцем по рисунку. Уголки губ дрогнули. — Это будет не сложно, — сказала она самой себе. И пошла к костру. К нему.

***

По пути к костру Эльза на миг замерла у пещеры, охваченная сомнением. А вдруг я не справлюсь? Но тут вспомнила, как Мира оттолкнула её перед боем — и усмехнулась. Ладно. Если вернётся — снова драться буду. Она вышла к ребятам. Вокруг костра собрались все: Люси и Нацу болтали, Слезула что-то шептала Миледи, а рядом с Жераром сидела она — Карделия. Эльза узнала её сразу. Не по описанию, а по тому, как Жерар сидел рядом — напряжённо, будто на иголках. Девушка была прекрасна: волосы цвета спелой пшеницы, заплетённые в косу с полевыми цветами, простая белая рубашка, красная юбка с золотым шитьём. В ней было что-то от самой Эльзы — не во внешности, а в осанке, в тихой доброте взгляда. А рядом с ней — Руфус. Высокий, в красном жилете и шляпе с розовым пером до талии, он выглядел так, будто сошёл с плаката цирка-иллюзиона. Но в его глазах не было насмешки — только острый, внимательный ум. — А это ещё кто? — пробормотала Эльза, заметив, как он бросает взгляд на Карделию. Друг? Хранитель? Или… соучастник? Сердце заколотилось, когда она подошла ближе. — Привет, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Эльза! — Люси и Нацу радостно помахали, но тут же замолкли, почувствовав напряжение в воздухе. Карделия улыбнулась — тёпло, без тени ревности. — Приветствую, — её голос звучал мягко, почти по-детски. — Я Карделия. Руфус кивнул, приподняв шляпу: — Друг семьи. И, по совместительству, свидетель одной очень глупой ночи. Жерар просто кивнул. Ни слова. Но в его глазах — всё: вина, надежда, страх. Эльза села рядом с Руфусом, чувствуя, как все смотрят на них. Даже Нацу перестал жевать. — Что между вами происходит? — не выдержала Люси. Жерар и Эльза одновременно покраснели. Молчание повисло, густое, как дым. — Я не знаю, — выдавил Жерар. Эльза мысленно прокляла всё на свете. Где та решительная Титания? Та, что с сотней мечей? А не эта дрожащая девушка с горящими щеками. Но тут Карделия глубоко вздохнула — и улыбнулась. — Давайте разобьём эту печать, — сказала она просто. — Потому что… — она положила руку на живот, — я не хочу, чтобы мой ребёнок рос во лжи. Все замерли. — В ту ночь я пришла в кабак к подруге, — продолжила она. — Мне подмешали алкоголь в эг-ног. Я была расстроена, не в себе… А потом — всё как в тумане. Я думала, это просто игра судьбы. Но теперь вижу: это ошибка. — Она посмотрела на Жерара. — Ты не принадлежишь мне. Ты принадлежишь ей. Жерар смотрел на неё с благодарностью и болью. — Ты уверена? — Абсолютно. — Карделия встала. — Печать можно разорвать, если есть тот, чья связь сильнее, - Она взглянула на Эльзу. — А у тебя, я думаю, с этим проблем нет. — Конечно, — сказал Жерар, и впервые за долгое время в его голосе не было тени сомнения. Только облегчение. И радость. Руфус хитро подмигнул Эльзе. Она ответила лёгкой улыбкой и пошла к морю. Закат окрасил небо в тот же оттенок, что и её волосы. Алая. Слово, которое Жерар всегда произносил с особой нежностью — будто это не имя, а обещание. Он встал и пошёл за ней. Эльза стояла у самой кромки воды, глядя вдаль. Он подошёл, обнял её сзади, заключив в кольцо рук. Она взяла его ладони в свои, провела пальцами по запястью — там, где ещё вчера была печать. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Ты не можешь любить меня сильнее, чем я, — ответил он, целуя её в висок. И в этот момент океан, небо и сердца — всё слилось в одно.