Нарисуй на мне.

Расскажите мне о той единице измерения, которой определяют размер человеческой глупости. Хотя бы пару слов. Хотя бы одно название. Растягивается ли глупость на километры ошибок или давит несоизмеримо тяжкими килограммами печалей на наши плечи? Может быть, мы тонем в бесконечном объёме своих ложных ожиданий, или это наши скоропалительные решения бьют нас многовольтными разрядами? Я не знал. Чтобы справиться с проблемой, нужно понять её сущность. Чтобы отпустить обиду, мы осмысливаем её причину. Неоднократно я обжигался, слишком боясь куда-то не успеть. Хватал раскалённые угли руками, не дожидаясь, пока они остынут, а потом даже не мог сам залечить ожоги. Пытаясь влезть в вакуум с баллоном кислорода, я не понимал, что меня разорвёт на атомы, и это будет всё, чего я добьюсь. Но потом в мой склеп надуманных проблем пробился свой луч света. Настырное яркое солнце заглядывало через трещины юношеских разочарований, и как бы я ни пытался от него скрыться, оно всё равно резало обласканные темнотой глаза. Я мог оградиться от заботы родных, способен был отталкивать друзей, но против той всепоглощающей силы, которой оказалось наделено мое новое светило, у меня не было иммунитета. И если бы я мог знать… если бы ты мог знать, в какие новые разочарование выльется лечение моей слишком рано увядшей души, ты бы бежал не оглядываясь. С самого первого дня. Но я не знал. Ты не знал. Мы. Я не сразу понял, что, как мне теперь кажется, лучились именно твои глаза. Знакомьтесь, Фрэнк Айеро – мальчик с амбициями, который хочет нравиться всем. Как раз таких я ненавидел больше, чем кого-либо. Ненавижу, думал прежний Джерард, ненавижуненавижуненавижу, и все это – вбивая кулаки в стену до содранных костяшек, до бетонной пыли в ссадинах, до воспаления сетей гнойных ранок, от руки тянущихся до самой души. Я был настолько увлечен этой ненавистью, что полностью в итоге забывал о своих проблемах. Но с самого начала я видел, как ты был полезен. Мальчик, который хочет всеобщей любви, будет также исполнять всеобщие прихоти. Забавная игра, в которой мне не хотелось проигрывать. Нашим соревнованием я отвлекся от недоигранной роли страдальца. Это не ты рок-звезда, это на мне всё держится – и больше, больше бессмысленных доводов, выплюнутых тебе в лицо на повышенных тонах. Но ты продолжал улыбаться, ведь тот, кто отвечает на агрессию тем же, не может нравиться всем. Но, черт, я на самом деле не заметил, как начал тебя обожать, беззлобно ухмыляясь после каждой перепалки. Зато это заметил ты. А перепалки все равно не прекратились. Я называю это войной? Он называет это любовью. И, нет, он не признавался мне в светлых чувствах, такими неуместно лишними они были. Но, тем не менее, я до сих пор считаю, что даже наш первый публичный поцелуй был частью твоего безупречно продуманного плана. И второй, третий, четвертый, ещё многие поцелуи при моих родных и друзьях, всё, лишь бы заставить меня кипеть от злости. Пока ему не начало нравиться что-то, помимо моего бешенства. Может это, как он и говорил, была моя любовь. Мы разыгрывали свою жизненную партию с потрясающей стремительной неосторожностью, мгновенно переходя от ненависти к любви, а от любви пытаясь вернуться к дружбе. Через время, прорешеченное осколками ошибок, мне хотелось бы взглянуть на нас в те моменты. Не просто вспомнить, а увидеть перед собой с фотографической четкостью. Смог бы я сказать что-то себе-тогдашнему? Эй, мужик, перестань метаться. Все будет хорошо. Я делаю вдох вместе с короткой затяжкой и вспоминаю, как мы строили планы на будущее, в которое шли вместе. Мне кажется, будто я пишу письмо. Знаете, письма чем-то похожи на перемещения во времени. Пишешь человеку всегда в будущее, задавая вопросы и делясь с ним светлыми мыслями, а он отвечает в прошлое, когда дни уже утекли, и может, чего-то уже не вернуть, но он об этом не знает, набрасывая строчку за строчкой на бумаге. Вытягивается нить, становящаяся все длиннее и длиннее, обволакивая маленький мирок. А за пределами этого мира, быть может, уже обвалилась в руины вся Вселенная, но он об этом не знает. Это станет понятно только тогда, когда получателем вскроется конверт, слегка запачканный грязными руками почтальона. И тогда ниточный кокон разрубит пополам одним ударом. Но вспоминая, записывая свои безмятежные мысли в письмо, об этом никто не знает. Мы никогда толком не знаем тех, кто над нами доминирует. И если при упоминании доминирования вам в голову приходит только секс, самое время обращаться к психологу. Я всегда настолько уважал твоё мнение, что даже не пытался понять, что за ним скрывается. Господи, представить страшно, что могло бы случиться, обладай в моих глазах какой-нибудь подлец тем же авторитетом, что и ты. Но, к счастью, это был ты, наш Фрэнк, мой Фрэнк. И ты никогда не желал мне зла, именно поэтому сохраняя дистанцию и не принимая мое слепое обожание. Зато после каждого моего откровения ты оказывался рядом, настолько близко, насколько это позволяли твои принципы. И вне зависимости от того, что я делал – кричал ли на всю улицу о своей любви к тебе или отправлял тебе похабные смс в те ночи, когда ты был со своими любовницами, – ты не отдалялся. «Может, помочь тебе распутаться?» – спрашивал ты. А я бесился. Понадобился опыт не одного года, чтобы понять, каким благородством ты должен был обладать, чтобы не воспользоваться моим помешательством. Отношения, развивающиеся за пределами сцены, сменялись одни другими, пока мы оба не нашли людей, на которых смогли остановиться. Но когда у нас появились жены, пошлые ночные сообщения не ушли в прошлое, а лишь прекратились на время. Когда, спустя два года после рождения твоего третьего ребенка, мне пришло ночное смс от тебя, впервые за всё время после свадьбы, я хотел стереть его сразу. Но ты писал, что хочешь, чтобы я нарисовал на тебе одну из своих картин. Рисование было третьим и последним моим любовником, которого мне не хотелось предавать. Третьим после Линдси и тебя по списку, но первым по значимости. И я исполнил твою просьбу, чтобы, вопреки всем порывам, не предать хотя бы это. Я не верил самому себе в том, что это был первый случай, когда мы занялись любовью. Не было раньше никакой атмосферы закулисья, которой так хотелось придать интимную окраску. Не было. Но произошедшее… это было больно. Морально больно было из-за того, что ты ни от кого теперь не скрывался, возведя наши отношения на тот же уровень, на котором стояли твои отношения в семье. Не удивлюсь, если твой дом был пустым только из-за того, что ты изъявил на то желание, поразив жену своей прямолинейностью. Но тогда ушёл и я. А ты впервые остался совершенно один. Тот, кто боится потерь, по жизни разочаровывается чаще всего. Иные же просто не замечают. Я не знаю, когда разошёлся мой кокон из нитей привязанности к тебе, но, кажется, после той ночи ты решил сам влезть в мою прежнюю обитель. Почувствовать себя в моей шкуре, если можно так сказать. Жаль, ты не знал тогда, что я разрушил всё, уходя из своей психологической тюрьмы. И стал рушиться сам. Помимо того, что существовал я, и существовал ты, было ещё кое-что. Были какие-то «мы». Спустя столько лет, чёрт его знает, что от них осталось. Но сидя на выцветшем диване в съёмной квартире своего друга, вечного любовника, я гладил тебя по чуть тронутым сединой волосам и не хотел, чтобы это уходило. И пусть наша близость не повторялась, это была та сторона жизни, которая до сих пор смотрела на меня из колодца прошлого своими мутными глазами, когда её на время переставали загораживать жена и моя взрослеющая дочь. А ты, как я уже говорил, действительно остался совсем один. Но из нас двоих это не устраивало только меня. Зря ты бросал курить когда-то – к пятидесяти годам всё равно заработал рак лёгких. Милый Фрэнки, всегда любивший быстрые абстрактные рисунки, теперь твои лёгкие были окрашены глубокой чернотой опухолей. Но ты был снисходителен к удаче, на середине жизни повернувшейся к тебе спиной. А я бесконечно хотел верить, что ты, несмотря ни на что, проживёшь ещё много лет. Мы не состаримся вместе и не умрём в один день, но ничто не мешает мне редкими вечерами сидеть на твоём старом диване, обнимая тебя за плечи и целуя в висок, засыпая. Мне кажется, я иногда ещё чувствую, как стягивает кожу краска на моих руках.