Отрываясь от снов

За столько лет кошмаров Китнисс привыкла просыпаться без криков, не вскакивая и не вздрагивая, казалось, ничем не выдавая себя, разве что сердце билось чуть чаще. Но Пит по-прежнему совершенно необъяснимым образом чувствует её, утешая и успокаивая почти каждую ночь. То ли на каком-то ментальном уровне, то ли интуитивно, потому что связь у них стала такой глубокой. А возможно его и самого всё ещё донимают кошмары — этого Китнисс не знает. Да и не пыталась узнать. Спросить она не решается: когда у людей общий дом, жизнь, прошлое и будущее — должно же остаться хоть что-то личное. Тем не менее, каждый раз Пит оказывается рядом. И обычно кошмары отступают. Да, это же был просто сон. А Пит он тут, настоящий. И каждый раз Китнисс усердно пытается соотнести реальность и свои чувства. Как будто сон этот еще длится. Найти свои страхи, переплести их с этим миром и отодвинуть те, из сна. От страхов не избавишься — в любом из миров они остаются с тобой. И Китнисс предпочитает реальные, нежели из снов. Рядом с Питом надежно. И почти безопасно. Это результат совместных трудов, вложенных в строительство доверительных отношений, которые нужно было создать после войны. Прежде всего — для выживания. Предстояло каким-то образом помочь Питу избавиться от наваждения и морфлинга. Теплые руки вскоре отпускают плечи, и Китнисс с Питом, не говоря друг другу ни слова, укладываются спать. Это стало для них почти что ритуалом. И главная его составляющая — не надо ничего обсуждать. Тоже и на утро, когда оба делают вид, будто ничего не было. Ничего необычного: если одно и то же действие происходит регулярно, оно становится рутиной. Правда иногда случается и наоборот — Китнисс приходится утешать Пита. У Эвердин приступы паники проходят почти незаметно, к тому же быстро. Стоит только уцепиться за реальность, как все отступает. У Меларка же не так просто. Если его клинит, то очень сильно. И в такие моменты Китнисс ему лучше не видеть — сказываются старые раны. В такие моменты он рисует. Зачастую подолгу. В доме уже накопилось много картин, и каждая иллюстрирует моменты с Игр. Арена, война, яркие картинки из кошмаров, Китнисс, Китнисс, Китнисс... Китнисс эти картины уже ненавидит. Убежать бы от этих воспоминаний, забыть, — а они бегут следом через картины Пита. Да и как забудешь, ведь напоминанием всего этого является даже их создатель. Когда каждое прикосновение совсем как то, в пещере, и было это словно в другой жизни, но было несомненно. И пусть Пит каждый раз дружелюбно улыбается, дорисовав картину, Китнисс все равно тревожно. Она рада, что сама не умеет рисовать, иначе точно так же рисовала бы, даже еще чаще, каждую ночь, и вряд ли от этого стало бы легче, но днем можно было бы не вспоминать. А воспоминания, конечно, не лезли бы сами к ней в голову. Как же. Лезли бы, еще как. Только образы бежали бы уже по ее собственным картинам, ее воспоминания оказались бы там, ее видения. Зато собственные портреты не смотрели бы на неё то обвиняюще, то кривя губы в злобном оскале, то воинственно. Пит редко рисует картины, где не прослеживается дух Игр. Китнисс уже устала от этих фантомов. — Все будет хорошо, — во времена неожиданно длительных истерик успокаивающе шепчет Пит, а его рука скользит по волосам Китнисс. Она даже уже не рыдает, как в первое время. Где-то на орбите подсознания вспыхивает и тут же теряется мысль, что когда-то так утешала близкого человека она. Не думать об этом, не думать о Прим. Не надо. Как слаба стала Китнисс за это время. Правда была ли она сильна хоть когда-нибудь? В самом начале, в своем дистрикте? Вряд ли. Затем был Капитолий, когда она поняла, что власти всегда будут сильнее всех. Перед Играми же лелеяла слабую надежду хотя бы продержаться достойно. На Играх впервые появился шанс выжить. А затем стать настолько сильной, чтобы спасти и Пита. Потом Китнисс не была уверена ни в чем: ни в своих силах, ни в том, что вообще может кого-то спасти. И как она могла на что-то надеяться уже после смерти Рууты? В конце концов, она уверена, что слаба абсолютно и неоспоримо, но спасти себя и Пита может попытаться. И спасла, вот он, в точно таком же расшатанном душевном состоянии, как и она. Но они рядом друг с другом. Слабые. Борющиеся с кошмарами, как прежде с трибутами на арене. Так же яростно и самоотверженно. Раньше все в Панеме зависело от чистого везения. Родился в Капитолии — ты счастливчик. Счастливее большинства населения страны. Сейчас же нет разграничения между Капитолием и дистриктами. Условия там одинаковые. Но сейчас все счастливы. До той поры, пока не вернутся кошмары.