Четвертая свеча

Император Марра четвертый, Годрейв Лиастани, глава рода Лиастани, носитель семнадцати больших и сорока семи малых корон (и обе этих цифры увеличивались чуть ли не с каждым днем, до того народ хотел оказаться под императорским игом) был поставлен в известность, что народ требует зрелищ: пять лет на престоле после триумфального возвращения из заключения. Круглый срок, ничего не поделаешь. Ариэль Лиастани, прекрасный вьюнош, вежливый до тошноты, обходительный с придворными отца до ледяного пота на их спинах, невозмутимый до такой степени, улыбающийся настолько кротко, что любой общающийся с ним тип лихорадочно припоминал, все ли упомянул в завещании и есть ли у него выход на палача, чтобы, значит, тот пыточки поделикатнее проводил и по возможности побыстрей обеспечил отход пытуемого в мир иной, чтобы не затягивать агонию, – он как раз и был поставлен перед фактом, что пренеприятнейшее сообщение о том, что императору предстоит участвовать в бесконечных празднествах в честь восстановления Великой Империи с величайшим из объединителей во главе, предстоит доносить до указанного императора именно ему. У Ариэля, наследного принца, между прочим, неэстетично округлились глаза и очень по-плебейски отвисла челюсть. Слова, которыми он высказал свое отношение к доверенной ему почетной миссии, едва ли допускают в свою речь самые отвязные мошенники из Грязных кварталов столицы. Гонец, присутствовавший при сем эмоциональном срыве, попятился, не без основания подозревая, что ему это еще не раз припомнят, и хорошо если просто из дворца вышвырнут, а ну как до смерти мстить будут? Но и в аргументации его натаскивал не последний дурак, а очень даже Имперский Канцлер, исключительно элегантное пресмыкающееся, по ядовитости не намного уступающее самому Марра Лиастани. И гонец упорствовал, раз за разом выводя на одно и то же: властвование – это не только права, но и обязанности, Марра, с рождения готовившийся к тяжкому бремени главы рода, не может не понимать этого; празднования – это необходимый элемент взаимодействия главы империи и его подданных, и неужели его императорскому величеству не кажется, что восторг народа, благодарность за стабильность и все более очевидное благополучие Новой Империи следует как-то поощрить и поддержать? И еще немного словесной шелухи: единство, почтение к традициям, взаимоуважение, смелый взгляд в прошлое и будущее. Разумеется, Ариэль Годрейв Лиастани знал практически все из аргументов, которые только могли прийти в голову гонцу. При желании он мог привести еще две-три дюжины. Он, в конце концов, и был тем человеком, который регулярно удерживал Марра от того, чтобы отречься в пользу более достойного, цельного, неоскверненного трагичным прошлым Ариэля. Последний же видел пару раз во сне, как его коронуют великой имперской короной, а щедрый папенька, благодетель, растак его разэдак, стоит рядом с троном и радостно аплодирует, – просыпался в ужасе. Это издали казалось, что быть императором – это счастье и привилегия. Вблизи же, да еще активно втягиваемый в управление, он понимал: такое счастье не нужно ему ближайшие лет семьдесят. Если эксперименты по долгожительству будут успешными, можно и на сто двадцать лет рассчитывать, быть себе тихонько кронпринцем и помогать отцу управлять всем этим беспокойным хозяйством, но непременно упрямо сопротивляться попыткам втянуть его в имперскую экономику и политику по самые гланды. В конце концов, Ариэль Годрейв Лиастани был молод, полон сил и совершенно не горел желанием растрачивать их на это унылое предприятие. Поэтому Ариэль прервал гонца одним решительным словом: «Молчать!» – и зашагал по комнате. – Где этот змей? – прошипел он, замерев. – Ваше высочество имеет в виду... – осторожно спросил гонец, с отчаянным вниманием следивший за Ариэлем. Чтобы никакое его действие, способное лишить гонца жизни, здоровья, рассудка и прочего, не ускользнуло, чтобы успеть удрать до того, как оно будет воплощено в жизнь. – Канцлера! – рявкнул Ариэль. – Проект он подготовил, или я и это должен делать? – Разумеется, ваше высочество, проект... расширенные празднества... более скромные... кулуарные встречи... народные гуляния... обеды в расширенном формате... – гонец бормотал, вызывая на виртуальных экранах макеты разных торжеств. Ариэль просматривал их и мрачнел. Через пятнадцать минут посмурнел и заткнулся гонец. Ариэль снова зашагал по комнате. Снова замер и повернулся к гонцу. Тот успел стряхнуть со своей физиономии отчаянную мину и напустить благочестивый вид. Ариэль тяжело вздохнул и сцепил руки за спиной. Он хмуро сказал: – Нет, вы определенно хотите моей смерти. Или это Канцлер так ненавязчиво хочет подвести отца к сыноубийству? Корона лишается наследника, император оказывается не просто уязвимым, а практически на грани забвения, и в дело вступает этот гад. Ариэль подошел к гонцу поближе. Тот – заплывал потом, зеленел, лиловел, пытался сжаться в комок, но не мог сдвинуться с места. – Я прав? – печально спросил Ариэль. – Нисколько! – из последних сил выдохнул гонец. – Господин Имперский Канцлер полностью и абсолютно верен вашему высочеству, его величеству, короне и империи! Но юбилей восстановления короны после таких разрушительных событий... Подданные заслужили... Они будут вдохновлены возможностью выказать свое почтение и признательность... Ариэль тяжело вздохнул и покачал головой. – Да знаю я, – буркнул он. Но одно дело средней руки придворный, и другое – сама личность, которой в этом спектакле была уготована самая что ни на есть центральная роль. Марра выслушал со вниманием высказанные почтительным тоном соображения насчет необходимости празднования этого самого юбилея. Ариэль замолчал; молчал и Марра. Он поднял брови и вежливо улыбнулся. С выражением глубочайшего, смиренного внимания Ариэль склонил голову. – Мне будет позволено поинтересоваться, какой протокол вы собираетесь использовать? – спросил наконец Марра. Ариэль недоуменно моргнул. А Марра сказал с огромнейшим наслаждением, вкладывая в одно слово все, что думал об этой необходимости: – Идиоты. Это слово было выговорено как-то особенно смачно, при этом ни с какой стороны не походило на оплеуху, на желание натыкать своевольного сынка в ошибки, на желание продемонстрировать собственную безупречность. Марра признавал, что прав Ариэль и те, которые натравили его. И подданные, наверное, тоже были правы, жаждая пышных развлечений, по-настоящему цивильных, праздных и беззаботных. Это как нельзя лучше значило бы: баста, уничтожены малейшие поводы для чрезвычайного положения, отныне все просто отлично, и мы живем в мирных условиях в самом лучшем из государств. Но и поскалиться напоследок не мешало бы, просто из бессильного, веселого отчаяния. Это подумать только: месяц, не меньше, вся эта катавасия будет длиться, все время на виду у кого-нибудь, все время полностью лишен компании самого близкого и родного человека, самого внимательного слушателя, самого сочувствующего зрителя – себя. – Какой протокол? – растерянно переспросил Ариэль. – Государственный! – ядовито протянул Марра. – Протокол мирного времени, полувоенного, военного. Торжественный, полуторжественный, милитаризованный, демократический. Староимперский. Новоимперский. Или в нагрузку ко всей этой свистопляске я еще и об этом заботиться должен? Ариэль мрачно посмотрел на него. Марра же был счастлив. Взмахом руки он отправил прочь своего сына и наследника, самонадеянного щенка и злорадно засмеялся. В конце концов, что-то вроде этого было неизбежно, и он почти смирился с тем, что придется устраивать эти самые празднества, чтобы демонстрировать всем и вся стабильность и благополучие новой Новой Империи. Но и возможность щелкнуть по носу Ариэля и других слишком умных придворных он упускать не собирался. Имперский Канцлер заскрежетал зубами, когда Ариэль рассказал ему, что именно потребовал папенька. Но – удержался, не выматерился от души. Вообще он долго молчал, потому что приличные в обществе наследника слова как-то все не подбирались. Ариэль в задумчивости поглаживал кольца на пальцах. Канцлер откашлялся наконец; Ариэль вопросительно посмотрел на него. – У меня есть пара идей, – наконец сказал Канцлер. – Я, правда, не уверен, как их воплотить. Ариэль выдавил невнятный звук: то ли одобрил, то ли выразил скепсис. Канцлер бодро продолжил: – Нам нужен эксперт. – По имперскому протоколу, – вежливо уточнил Ариэль. – В этой дыре. Осмелюсь напомнить, что эта планета стала столичной совершенно случайно, до возвращения из несправедливого заключения моего отца это была такая безнадежная глушь, что летучие мыши и те глохли от тоски. Далее. Мы – за сто пятьдесят астрономических единиц от бывшей столицы. И при всем моем уважении к истокам я не имею ни малейшего желания возвращаться в тот бардак, в который она превратилась. И тем более я не уверен, что в том бардаке у экспертов по дворцовому протоколу был реальный шанс выжить. Я не имел удовольствия быть знакомым ни с одним, но подозреваю, что это – напыщенные, самовлюбленные, совершенно неприспособленные к выживанию в диких условиях лица. – Вынужден признаться, что мое знакомство с таковыми также крайне скудно, – сквозь сцепленные зубы процедил Канцлер. Ему жутко не нравилось, что ситуация все усложняется. Он не без основания предполагал, что сам-то Марра Лиастани наверняка знает, что и как делать – как-никак, в свое время тем еще светским хлыщом был, в императорском дворце знал все входы и выходы, сам император на него оглядывался. Но сейчас ползти к нему на коленях и молить о помощи – да лучше в реактор шагнуть, Марра Лиастани порезвится на славу, истерзает в клочья. Канцлер поежился, представив, как именно может порезвиться Марра. – Я готов поделиться половиной моего содержания с человеком, который даст толковый совет, где найти этого проклятого эксперта, – мрачно сказал Ариэль. «Или где его искать», – неожиданно подумал Канцлер. Нигрин Адель не просто хохотал – он ржал аки конь, когда имперский Канцлер, напыщенный и занудный Орди Добри обратился именно к нему за советом. Канцлер Добри с каменным лицом ждал, когда этот утырок – эта утырка – это утырко отсмеется. Нигрин – в алом атласном платье с глухой застежкой, с длинными рукавами, с длинной, широкой юбкой, напоминавший одновременно и кардинала, и куртизанку – веселился не на шутку. – Мне интересно, нет, мне действительно интересно, с чего твоя чопорная душонка решила, что я могу помочь вам? – спрашивал он. – Твоей извращенности наверняка хватит, чтобы если не дать нам дельный совет, так хотя бы толкнуть в нужном направлении, тетушка Нигрин, – елейным голосом произнес Ариэль и мило улыбнулся. – Ты наверняка не захочешь, чтобы папенька опростохвостился на виду у всех планетных систем. Нигрин одобрительно улыбнулся. – Очень ловко с твоей стороны, малыш. Ты почти отрастил взрослые клыки взамен молочных зубок. – Он послал Ариэлю воздушный поцелуй. – Милые мои, вы не представляете, как порадовали меня. – Порадовали? – скептически уточнил Ариэль. Нигрин лучезарно улыбнулся и уставился на него в ожидании пояснений. Ариэль напустил на себя привычный кроткий вид и пояснил: – Пока это смахивает на «развлекли», тетушка. Нигрин игриво погрозил ему пальцем и кокетливо улыбнулся. – Вы не поверите, милые мои, – он жеманно сложил руки и драматично уставился в окно. – Я поддерживаю немало людей искусства. Не обязательно известных, не обязательно занимающихся каким-то определенным жанром. Некоторые из них являются скорей теоретиками, чем практиками. И кажется, я знаю одного человека, который мог бы выступить в качестве эксперта в такой щекотливой области, как придворный и дипломатический этикет. Занимается какими-то там исследованиями... не знаю, никогда не мог понять, что он там несет. Но несет он свою чушь вполне увлеченно и вроде бы, хм... – Нигрин даже нахмурился, пытаясь подобрать слово поточней, – структурно. Последовательно. Неглупый мальчик. Канцлер Добри закатил глаза. – Этому мальчику предстоит иметь дело с Марра Лиастани, которому очень не нравится, что его заставили. Даже если по сути он согласился сам и добровольно, – заметил он. Нигрин снисходительно посмотрел на него и благодушно заметил: – Мальчик голодал, пережил несколько недель в плену у пиратов... тех... – Нигрин вздернул бровь и пристально посмотрел на Канцлера, – тех, которых Марра казнил в первую очередь на второй неделе своего воцарения, три провала своей диссертации и премьеру моего мюзикла. Марра и тот не высидел ее целиком, а мальчик даже смог сделать мне комплимент. Он справится. Ариэль Лиастани доверял здравому смыслу и проницательности Нигрина Адель ровно до тех пор, пока не увидел Аслека Риолиса впервые. Канцлер Добри изначально относился скептически к затее обратиться за помощью к Нигрину Адель, поэтому ему не пришлось разочаровываться. Он же и наслаждался муками Ариэля, уговаривавшего этого проклятого Аслека Риолиса взяться за сложнейшее из щепетильных и щепетильнейшее из сложных дел – кодификацию этикета двора Марра Лиастани, главы рода Лиастани, наконец ставшего императором. Собственно, Аслек Риолис осознавал, что за запущенную канализацию ему предстоит вычистить, какая ответственность на нем лежит и что за гадкий тип этот Марра Лиастани. Помимо этого, он не был ни амбициозным, ни корыстолюбивым, не любил шум столичной жизни и предпочитал сугубо теоретические исследования их адаптации при том же дворе. Он вообще был несуразным типом, этот Аслек Риолис. Бледным, с тонкой, прозрачной кожей, с блеклыми глазами, невзрачными мышиного цвета волосами. Тощим каким-то. Флегматичным. С агрессивно выступающими скулами, впалыми щеками и крупным ртом. Но очень ухоженный; Ариэль даже косился на него недружелюбно: маникюр у него был что надо, тщательный, безупречный, ногти блестели, но неагрессивно, были той самой необходимой длины, которая могла сделать любые пальцы элегантными и не бросалась в глаза, кожа на лице – безупречно чистая, ни прыщика, ни крошечного пигментного пятна, просто девственной чистоты, и волосы были настолько тщательно причесаны и блестели так равномерно, что ни одна сволочь не усомнилась бы, что это не их естественный блеск. Эта же ненавязчивая, но бесспорная безупречность была очевидна и в его одежде. И в поведении. Ублюдок был вежлив настолько, что Ариэль начал тихо его ненавидеть где-то к концу пятой минуты знакомства. После получаса он ненавидел Аслека Риолиса страстно и неукротимо: тот не сделал ничего неуважительного, не позволил ни взгляда, ни движения бровей, которое могло быть расценено как неуважение к августейшей особе и воплощению имперской власти в лице тощего, мосластого и скуластого, унылого имперского канцлера, напротив – был безупречен, изящен и корректен. И Ариэль убеждался с каждой минутой: стервец совершенно точно думает о нем как о недообразованном выскочке. Иными словами... – И прошу. Портативный сканер сетчатки глаза. Как вы знаете, радужка имеет уникальный рисунок, практически не поддающийся воспроизведению. И отпечаток голоса тоже. Проговорите сюда вот эти две фразы, – скучным голосом вещал Орди Добри, педантично проводя одну процедуру за другой. Как-никак контракт подписывался очень серьезный, эксперт по дворцовому протоколу будет иметь тесные сношения с августейшей семьей, соответственно и требования к безопасности предъявлялись повышенные. Хотя, конечно, после каких-то четырех жалких лет после восстановления империи с самым настоящим Лиастани, да не каким-нибудь там, а главой рода, народ не успел наесться этой самой империи до такой степени, чтобы любовь к монарху ослабела и оскудела. Если что-то случится с Марра или Ариэлем по вине этой вот блеклой моли, которая с трудом удерживалась, чтобы не поморщиться – понимал, зануда, что влип, а и отказаться не мог, – то сам же народ в порыве верноподданнических чувств эту вот бледную моль и растерзает. Аслек Риолис понимал это, а помимо – многое другое. Что он может стать законодателем дворцового этикета на ближайшую эпоху, а значит, и его память в веках будут оплевывать усердней обычного. Что ему придется иметь дело с как минимум тремя твердолобыми типами – наследничком, канцлеришкой и непосредственно Марра Лиастани. Что Нигрин Адель наверняка за гранты, которые подбрасывал на самые разные и ненужные никому, а особенно самому Нигрину, исследования, потребует и платы – отчета о противостоянии со всеми дворцовыми твердыми лбами во главе с Марра Лиастани и его наследничком. И что злопыхателей при дворе будет наверняка тринадцать на дюжину: как-никак этим самым государственным контрактом Аслек Риолис ставится на одну планку с высшими государственными особами к их более чем вероятному неудовольствию. И что платить ему будут не так чтобы соответственно вредности места и ущербу для здоровья, Аслек тоже понимал, наверняка же имперский казначей найдет какую-нибудь отмазку вроде «служба истинному Лиастани, первейшему из достойных, главе и императору сама по себе является наградой». Одна надежда: возможно, этот Лиастани или его сыночек облагодетельствуют Аслека Риолиса, теоретика и эксперта, доступом в книжное хранилище. Там-то наверняка хранятся невероятные сокровища. Впрочем, имперский канцлер гарантировал полный пансион и возможность присутствовать за приемами пищи если не за одним столом с императором и его приближенными, так хотя бы с полным правом заказывать себе еду на имперской кухне. И в любом случае, кому в молодой – ну ладно, реанимированной – империи нужен историк искусства? Перед тем, как сесть в авто, Ариэль долго смотрел на небо. Он думал о самых разных вещах – что этот блеклый мотыль, например, был настолько прилизан, навел на себя столько самых разных лаков, что не сошел бы за привлекательного ни за какие шиши. Что имперский канцлер, тот еще извращенец, извращенно улыбался довольной улыбкой и только что не потирал руки. Что симпатию тетушки Нигрин заслужить – дело нелегкое, сам Ариэль за нее сражался ого-го как, а этому блеклому моллюску тетушкина симпатия досталась в полном объеме. Что у него самого не самые приятные предчувствия от этой затеи, причем подозрительно не только довольное хмыканье канцлера Добри, но и отчего-то всплывшая в памяти ухмылка отца. Иными словами, подумал Ариэль, он совершенно зря решил, что самостоятелен и взросл. – Вы считаете, что этот тип способен разработать толковые протоколы? Тем более сколько у нас времени, семь месяцев? – безразлично поинтересовался Ариэль в машине. Канцлер хмыкнул, побарабанил по колену, с умным видом посмотрел в окно. – Я считаю, – величественно начал он – и многозначительно посмотрел на Ариэля, – что лучшим секретарем по протоколу был бы как раз сам император. Этот Риолис ему в подметки не годится несмотря на все свое образование, ученость и способность кропотливо выяснять, как правильно сморкаться при императоре, потому что у него нет главного – трех четвертей жизни при умирающем дворе прежней империи, начиная с самого рождения. Собственно, Марра и есть воплощение этикета. И как бы этот Риолис ни старался, он будет всего лишь сторонним наблюдателем. Даже вы куда более пригодны для этого щепетильного созидания. – Тогда зачем понадобился этот червяк? – Чтобы император в полной мере продемонстрировал свои таланты, разумеется. Что-то мне подсказывает, что этот червяк окажет на вашего папеньку исключительно благотворное воздействие. Канцлер сыто оскалился, уставился в окно. Ариэль смаковал это «папенька». Орди Добри благоговел перед «папенькой», уважал его безмерно, так же безмерно был предан – и не упускал случая отпустить в его адрес фразочку покрепче. Это «папенька» вибрировало в воздухе: отец империи, первый из первых, достойный из достойных, великий, такой, сякой, растакой. Канцлер охотно рассыпался в возвышеннейших эпитетах – и позволял себе что-нибудь вроде «папенька» в компании посвященных. Еще и интонация была такая игривая, как будто объект вожделения намекнул ему недвусмысленно, что будет ждать ночью в укромном месте, готовый на все, да еще и понесет все расходы. Узнав, что за кару уготовили ему двое энтузиастов – сын и канцлер, благоразумный, так его, рассудительный и невозмутимый Орди Добри, Марра очень долго молчал. Затем сдержанно улыбнулся и выматерился. Канцлер выслушал его с почтительной миной. Ариэль – внимательно слушал и запоминал: «папенька» был в таком настроении, что со сверхъестественной легкостью возводил из обсценной лексики многоэтажные конструкции. Пару дюжин не мешало бы запомнить. Когда он выдохся, канцлер неторопливо откашлялся и сказал, почтительно склонив голову: – Я рад, что вы расположены сотрудничать с магистром Риолис. Марра неторопливо ухватился за голову. Ариэль заинтересовался: «папенька» доведен до того невероятного состояния, что выдергает хотя бы пару прядей, или все-таки удержится? Удержался. Спросил после бесконечной паузы: – Говорите, уже сегодня я могу в полной мере насладиться компанией этого гондона? – Не уверен, что в полной, эрл Лиастани. Осмелюсь предположить, что магистр Риолис будет слишком ослеплен блеском вашего величия, чтобы в полной мере явить вам свой гадкий характер и отвратительное, несветское, оскорбляющее ваш блистательный вкус школярское занудство. Марра повернулся к Ариэлю. – Вы возвращались сюда вдвоем? – скучно спросил он. Ариэль согласно кивнул. – В одном авто? Ариэль кивнул еще раз. – И чем ты накурил в салоне, что у нашего сиятельного канцлера случилось разжижение мозга? – Он таков, как всегда, отец, – чопорно ответил Ариэль. – И этому человеку доверено заботиться о созидании государственности, – печально проговорил Марра и покачал головой. Орди Добри только закатил глаза. За ужином – интимным мероприятием на тридцать девять человек, включая наследника и имперского канцлера, магистр Аслек Риолис был представлен императору Марра как будущий глава комитета по этикету. Тот удостоил несчастного магистра своим фирменным тяжелым взглядом – не самым смертоносным из своего арсенала, но для подавляющего большинства населения его было бы достаточно, чтобы если не заработать диарею, так икать и заикаться добрых двое суток точно. Магистр Риолис склонился в почтительном поклоне и прошелестел стандартное: «Для меня честь быть представленным вашему императорскому величеству». Марра неохотно склонил голову – признал. Очевидно, и поклон соответствовал известному только императору Марра эталону, и фраза была произнесена с должной смесью почтения и независимости, и сам магистр Риолис выглядел хотя и своей обычной бледной персоной, но безупречно прилизанной, настолько, чтобы ему было позволено и дальше находиться в обществе августейшего. Все остальное время магистр Риолис вел себя в полном соответствии с правилами приличия, но не демонстрировал это настолько явно, чтобы другие в его обществе чувствовали неловкость. Он элегантно вкушал пищу, вел приличествующую месту, времени и компании беседу, разумеется, чтобы никак не воздействовать негативно на пищеварение августейшей семьи неприятными, неловкими или иным образом неуместными темами, при этом сохранял на лице бесстрастную улыбку и не выглядел глупо, как те, кто прилагает слишком много усилий, чтобы удержать ее на физиономии. Марра предпочитал игнорировать его. Это было тем более просто, что магистр Риолис сидел на другом конце стола и обращал на Марра не больше внимания, чем на стену перед собой. После ужина канцлер заметил Ариэлю: – Кажется, августейший решил сохранить этому этикетных дел мастеру жизнь. Он хмыкнул, ухмыльнулся и добавил: – Но не преминет потрепать ему нервы. Отлично! Магистр Риолис был введен в комиссию по организации празднеств. Он же был наделен двумя привилегиями: правом безусловного вето и правом беспрепятственного контакта с императором Марра или его ближайшими помощниками. И обязанностями: постоянным присутствием на всевозможных заседаниях, беседами с ключевыми участниками и, разумеется, с одним из членов августейшей фамилии. Хорошо если в непосредственной близости от Аслека Риолиса возникал Ариэль Лиастани; он был, разумеется, придирчив, временами высокомерен, изредка чрезмерно, гипертрофированно требователен, но в общем и целом вполне мил. Плохо, если внимания Аслека требовал Марра Лиастани собственной персоной. Он был чирьем на заднице вообще, а в разговоре с Аслеком – в квадрате, если не в кубе. Он был недоволен всем: что торжества слишком пышны или, наоборот, пышны недостаточно; что они чрезмерно, по-мещански торжественны или, наоборот, скудны, как праздник в захудалой деревне в голодный год; что этикет слишком – или недостаточно – торжественен или – одновременно – слишком/недостаточно демократичен. Что этот магистр искусств не разбирается в цветах вообще или обладает патологическим дисгармонизмом. Иными словами, что угодно. Что взбредет в голову Великому Возродителю Империи. От изощренности придирок Марра пребывал в недоумении Ариэль, в любопытствующем внимании – имперский канцлер, в восторге – Нигрин Адель. Последний же требовал детальнейших отчетов от Ариэля о встречах императора и магистра. – Так и сказал, говоришь: эта зелень напоминает вашу томную бледность, а я предпочел бы видеть вокруг весеннюю листву, – драматично заламывая руки, восхищенно закатывая глаза, повторял Нигрин. – И что мой малыш? Что наш прелестный Аслек? Аслек Риолис парировал ядовитости Марра Лиастани. Не изменял своему ледяному спокойствию, не совершал лишних мимических движений, не допускал неуместных пауз, отвечал с вежливейшей, почтительной интонацией, но так, что даже Марра не всегда мог достойно огрызнуться. Ему, главнейшему из главных, достойнейшему из достойных, приходилось изворачиваться под невероятными углами, чтобы не оставить последнего слова Аслеку. Как же – на них смотрят царедворцы, поблизости наверняка отираются светские журналисты или прикормленные ими шпионы. Да что угодно – просто оставить право этому бледному зануде завершить словесную дуэль оказывалось для Марра чем-то недопустимым. Почему-то только с ним. Аслек Риолис, занудный, отстраненный, бесконечно вежливый и так же бесконечно ироничный, неимоверно его раздражал. Возможно, все дело было в росте – Марра, несмотря на значительность происхождения и исключительную родословную, был не самого высокого роста, в отличие от того же Риолиса, возвышавшегося над ним на полголовы. Каблуки не спасали. Почтительно склоненная голова этого проклятого эксперта по этикету – тем более: Аслек так высказывал свое почтение императору, что тот с трудом сдерживал желание заорать: «В реактор ублюдка!» В прекрасный августовский день – все в полном соответствии с самым стандартным женским романом: жаркий, но не слишком, с ветерком, легким достаточно, чтобы освежать, но и слабым – чтобы не нарушить прическу, наполненный ароматами лугов и полей, за исключением прелестей животноводства и прочих удобрений, в личном кабинете императора при распахнутых окнах, в сопровождении романтично колышущихся на сквознячке штор проходило заседание имперского кабинета в сокращенном составе. Повестка дня: подготовка юбилея. Присутствовали: император лично, наследник – вездесущ, зараза, канцлер – ему по чину положено, и просто любопытно. Еще пара высших чиновников, которые с радостью оказались бы в другом месте, желательно в другой звездной системе. Советник без кабинета, непонятно что и по каким отраслям советующий императору, но ценимый последним очень высоко – Нигрин Адель. Без супруга, что не могло не радовать остальных – терялись в присутствии той глыбищи, боялись произнести лишнее слово, потому что тот каменно-изваянный, гранитно-кулачистый тип мог одарить тяжеленным взглядом, не хуже Марра и этой стервы, своего супруга. Впрочем, и в отсутствие супруга Нигрин Адель не унывал, запускал шуточками по каждому и всем и чувствовал себя, судя по счастливой улыбке, просто превосходно. И, разумеется, магистр, мать его, Аслек Риолис, сидевший на кресле с изящно выпрямленной спиной, с элегантно сложенными на коленях поверх планшета с документами руками, с постной, мать его миной, с томным взглядом, всем своим видом говорящий: что за херню я вынужден терпеть? В любом случае, глава имперской канцелярии, мощный, брюхастый тип, демонстративно не избавлявшийся от лысины, исходил на пот, трясся от ужаса, но настаивал: – Ваше императорское величество, эти мероприятия малы и скромны, они организуются незначительными людьми и преследуют незначительные цели в сравнении с величием вашей империи и ее будущим, но присутствие вашего императорского величества или его императорского высочества было бы целесообразным, ибо дают возможность создать образ близкого к подданным монарха и истинного властителя своих подданных. Можно было бы добавить: хорошо для имиджа многостороннего, умеренно демократичного главы, и еще штук пятьсот аргументов. Но имперский канцлер спорил с канцелярщиком: – Его величество занят на Земле Астры-268, затем перемещается на Землю Астры-311, затем совершает визит на бывшую столичную планету, и скажите мне, милейший Ганри, где ему взять время на такие несомненно важные мероприятия? – Но может быть, наследник... – Не может. – Решительно перебил его Добри. – Наследник очень плотно занимается армией. Там у него еще меньше времени на подобные декоративные мероприятия. – Но и подобные декоративные мероприятия также важны! – почти орал Ганри. Нигрин в восторге переводил взгляд с Добри на него; он жаждал продолжения, чего-нибудь вроде кровопролития по возможности. Простая перебранка его бы, наверное, тоже устроила. Но, к его разочарованию, вмешался Марра. Впрочем, вмешался так, что Нигрин засиял от счастья, потому что дальнейшее могло оказаться значительно круче. Марра негромко кашлянул и стряхнул с лайковых лосин пылинку, и остальные мгновенно заткнулись и уставились на него. Он осмотрел присутствующих и самым дружелюбным тоном произнес: – Почему бы нам не поинтересоваться у самого важного эксперта в области придворного этикета, что бы он порекомендовал в данном случае. Аслек Риолис выплыл из оцепенения, покосился на Марра и с сосредоточенным видом уставился на кончик собственного носа. – Аслек, милый? – промурлыкал Нигрин и вытянул шею. Аслек прокашлялся и задумчиво начал: – На подобных мероприятиях уместны были бы представители младших ветвей императорского рода, разумеется, при условии их значительности в имперской жизни. Прекрасно было бы, если бы супруг императора или императорского наследника перенял некоторые из обязанностей. Думаю, допустимо было бы вовлечение императорского фаворита в подобные мероприятия. Сие было относительно последовательно регламентировано при Дамиане Восьмом, Дамиане Десятом, Нарциссе Первом... Я бы не учитывал Эсперанта Третьего, так как его фаворит узурпировал слишком много обязанностей, но в качестве условно приемлемого можно привести и его пример. Если мне будет позволено напомнить, предшественник его императорского величества, – почтительное движение подбородком в сторону Марра, но взгляд по-прежнему оставался на кончике носа, – также милостивейше позволял некоторым из своих фаворитов перенимать обязанности супруга его императорского величества. Аслек склонил голову и с утомленным видом уставился в пол. – Твое императорское величество, – зажурчал Нигрин, – а я давно говорил, что тебе давно пора завести фаворитика. Какого-нибудь эльфика. И для твоего характера полезно, и, как только что показал дражайший Аслек, для протокола. Могу предложить не менее пяти дюжин кандидатур. Ариэль сидел с каменным лицом: он не понимал, что делать, смеяться или неторопливо выдирать волосы в отчаянии. Канцлер пилил взглядом Аслека, почти уверенный, что это было последнее предложение оного, а последует за этим смертный приговор без права на обжалование. Марра поглаживал пальцы на левой руке, где красовались фамильные перстни Лиастани и один – имперский. – Какое глубокое знание истории этой ветви Лиастани, – мягко улыбнувшись, произнес он. – В ней что только не творилось, что только не считалось приемлемым. Нигрин поморщился: кажется, скандала не будет, а пройдет конструктивная беседа. Он неторопливо поднес к губам бокал с белым вином. Глава канцелярии попытался тихо перевести дыхание, но вдох получился очень громким; глава попытался сдержать его, но поперхнулся и сдавленно закашлял. Орди Добри ждал. Марра продолжил: – К сожалению, этот вариант не совсем приемлем ввиду отсутствия означенных лиц. – А зря, – буркнул Нигрин. На угрожающий взгляд Марра он любезно пояснил: – Полезно для протокола, как видишь, а уж для твоего либидо как! Я давно это говорила. Марра плотно сжал губы и недобро нахмурился. Нигрин невозмутимо добавил: – Твое императорство. Ариэль ухмыльнулся и тут же напустил на себя озабоченный вид. Марра продолжил, не сводя взгляда с Нигрина: – Собственно, учитывая, что введение в придворный протокол фаворитов – право и привилегия монарха, я пользуюсь этим же правом и выдвигаю следующее предложение: отчего бы не заняться менее значимыми делами, оказывать необходимую поддержку монарху и следить за тысячью разными деталями в непосредственной от него близости человеку, который как никто другой знаком с тем, как эти детали должны воплощаться в жизнь? Канцлер Добри удивленно приоткрыл рот. – И отец имеет в виду... – осторожно начал Ариэль. – Магистра Риолиса, разумеется. Нигрин делал глоток на свою голову. Он поперхнулся, долго кашлял, а потом еще дольше аплодировал. Аслек смотрел на Марра круглыми глазами – почти в ужасе. Тот же мирно переговаривался с наследником. Наконец, соизволив обратить на Аслека внимание, Марра сказал: – Я считаю также, что магистру куда удобнее будет осуществлять свои значительно расширившиеся обязанности в более комфортных покоях. Ариэль согласно кивнул, величественно взирая на Аслека. – Я против! – возопил Нигрин. Марра закатил глаза. – Мальчик оказывается в непосредственной близости от логова хищника! – страдальчески заламывал руки Нигрин. – Ему нужен защитник! Компаньон! Дуэнья! – Действительно, все самое интересное не должно проходить без участия Нигрина, – пробормотал Добри. Нигрин одарил его очень недовольным взглядом. Аслек же Риолис вышел, наконец, из полусонного состояния, он болезненно кривился, моргал и жмурился, нервно сжимал-разжимал руки. – Отличное решение. Отличная кандидатура, отец, – решительно сказал Ариэль и сел на стуле ближе к краю, готовый в любой момент встать. Ему изрядно надоели эти заседания – но регламент, чтоб его. Доверие Марра выразилось и в повышении жалованья магистра Риолиса. А как при этом увеличился круг его обязанностей! Взваливать на него то, и то, и то, и то, и еще немного того не гнушался не только Марра, но и Ариэль: в конце концов, раз милейший, добрейший и кротчайший Аслек Риолис определен в «первые леди», то пусть и отгребает. У Аслека завелся секретарь; список мероприятий за месяц увеличился ровно в десять раз. Гардероб – в тридцать, не менее: Аслек обнаружил в один прекрасный вечер, вернувшись с очередного Очень Важного Государственного Ужина, на котором восседал с постной миной по левую руку от августейшего, что его гардероб полностью завален коробками, коробочками и коробусечками, а у двери стоят два портных с маньячным блеском в глазах. Подгонка типа. Аслек поднял руку жестом Марра, после которого ни у кого, даже у дуболома какого-нибудь, не возникало желания перечить, закрыл дверь и решительно направился в покои Марра. Гвардейцы вытянулись в струнку, но попытались не впустить его. Аслек прошипел: – Назад! Гвардейцы переглянулись и замерли по обе стороны двери. Аслек решительно вошел в приемную. Прошел гостиную, малую гостиную, шагнул в кабинет. Марра был там – стоял у окна с бокалом в руке, смотрел на парк. Мундир был брошен на кресло, галстук распущен. Марра чуть повернул голову на шум, снова уставился в окно. – Еще семь-восемь лет, жалких восемь лет, и этот парк будет похож на наш. В котором Ариэль учился ходить, в котором Реан прятался от учителей чего-нибудь отвратительного типа астрофизики и истории литературы. Я запретил применять ускорители роста. Сентиментально, черт побери, но ничего не могу с собой поделать. Он снова повернулся к Аслеку, вредно ухмыльнулся. – Я рад, что вы решили составить мне компанию. Берите бокал, – приказал он. И это был именно приказ, произнесенный непринужденно, но блеск глаз, его сопровождавший, открыто говорил, что непослушание будет наказано. Аслек взял бокал, налил себе вина, замер у стола. Марра повернулся к окну; он стоял к Аслеку спиной. – Мне ведь не стоит опасаться поражения колюще-режущим предметом моих жизненных органов путем втыкания означенного предмета в мою спину? – негромко поинтересовался он. – Ах-х, молчите. Ну что ж, по крайней мере честно. Вы остались недовольны гардеробом? Ваш утонченный вкус возмущен недостаточным количеством рюшей и жабо? Вы предпочли бы кружева с определенным узором? Или цвет? Какой-нибудь сизый вас устроил больше, м? Или тускло-коричневый. Или что-нибудь иным образом невыразительное? Он наконец повернулся к Аслеку. Хищно улыбнулся и милостиво сообщил: – Но я – против. Аслек сжал челюсти; на челюстях у него заходили желваки. – Ваши служки переусердствовали с гардеробным изобилием, – процедил он. Добавил, не пытаясь быть почтительным, сквозь зубы: – Ваше величество. Марра неторопливо подошел к нему. Замер, поднял голову. Аслек выпрямился, упрямо пытаясь смотреть на него сверху вниз, благо рост позволял. Не получилось: высокомерный взгляд осыпался о Марра, как пересушенный песок. – Напротив, – прошептал Марра. – Ознакомившись с объемом вашего измененного гардероба, я решил, что они были недостаточно усердны. Я загляну к вам утром, чтобы скоординировать наши облачения, кротчайший Аслек. Тот смотрел на Марра с чувством, похожим на священный ужас. Потому что Марра мог. Как мог и свистнуть гвардейцев и приказать им подержать Аслека, пока камердинеры будут одевать его в шмотки, отобранные Марра лично. Он мог многократно осложнить жизнь Аслеку на бесконечных приемах, совещаниях и прочей дряни. Ходили слухи, что и здоровью он тоже мог нанести значительный ущерб. Вплоть до летального исхода значительный. Но отступать – себе дороже. После этого Марра с чистой совестью растопчет его. И печально вздохнет, мол, а был так хорош. И Аслек вежливо поинтересовался: – Ваше величество манкирует своими прямыми обязанностями, коль скоро у него есть время на игры в одевания? Или в нем слишком яростно сражается за жизнь маленькая девочка, которой недоставало кукол? Марра бережно провел рукой по его щеке, тихо засмеялся. Рука на щеке завибрировала – Аслек чувствовал это. И запах, странный, неожиданный гвоздичный запах, отразившийся отчего-то в мелких, возбуждающих волнах, бежавших по хребту. Марра изучающе смотрел на него – и самодовольно улыбался. – Пейте вино, – беззвучно приказал он. – Оно хорошо. Аслек подчинился. Марра приказал ему сесть на софу рядом с собой. Аслек подчинился. Марра приказал ему поделиться соображениями насчет заключительной части первого праздника. Аслек подчинился. Он задыхался, вынужденно задерживал слова, чтобы не оплошать и не выпалить несуразицу, отчаянно заставлял себя следить за мыслями, за дыханием, за тем, чтобы колени не дрожали и не сжимались в судороге; он боялся, что Марра после многих бокалов вина позволит себе многое и неприятное для Аслека, но отстраниться, настоять на том, чтобы пересесть в кресло – недопустимо. Стемнело, и Марра отпустил его взмахом руки. Пошел в спальню, а Аслек стоял у противоположной двери. Замерев, Марра повернулся к нему. Его руки были на воротнике сорочки – он успел расстегнуть еще одну пуговицу. Оценив позу Аслека, статуей перепуганной весталки замеревшего у двери, Марра ухмыльнулся и низким, интимным голосом поинтересовался: – Хотите послужить мне в гардеробной, кротчайший? Как пощечина. Аслек стряхнул оцепенение. Был дерзок настолько, что как следует грохнул дверью – старомодной, открывающейся-закрывающейся от усилий, прикладываемых человеком. Но на следующий день Марра привычно не обращал внимания на свою «первую леди». Аслек был привычно вежлив ровно настолько, чтобы не привлекать к ним ненужного внимания. Они присутствовали на крещении нового крейсера имперского космического флота – тот случай, когда предпочтительно присутствие всей августейшей семьи: вдохновляет, усиливает верноподданнические чувства, и прочая, и прочая. Марра был доволен. Ариэль – счастлив: полковник имперского флота, пусть и юн до невозможности. Аслек скучал. Так что компания контр-адмиральского адъютанта была для него приятным отвлечением. Оказывается, у них были общие знакомые. Оказывается, они оба любили одно блюдо, но предпочитали разные рестораны. Оказывается, адъютант находил сюртук Аслека, оливково-серый футляр с вычурным кроем полочек, не просто элегантным, а привлекательным. – Или его носитель делает этот сюртук таким удачным, – одобрительно изучая Аслека, заметил адъютант. – Портные императора не могут ошибаться, – отстраненно отозвался Аслек, оглядывая присутствовавших. Общество адъютанта было приятно, но от Марра с Ариэлем слишком надолго отлучаться не стоило. – Но они могут быть слишком чопорными. Ваше же облачение, если позволите, эрл Аслек, изящно и элегантно. – Адъютант еще раз осмотрел сюртук, неторопливо перевел взгляд на лицо Аслека. – Позволяет ли вам августейший пользоваться и услугами своих цирюльников? Аслек был озадачен: вопрос не то чтобы слишком интимный, но высказан крайне двусмысленным тоном. – Оставим это за рамками нашей беседы, – сухо ответил он. Адъютант пожал плечами. – Разумеется, – охотно согласился он. – Но я бы не удивился. Такое удивительное мастерство, которого достигла природа, созидая ваше дивное лицо, достойно только высочайшего мастерства имперских цирюльников. Аслек не сдержался и засмеялся. – Вам не мешало бы взять пару уроков по уместному составлению комплиментов, – заметил он. – Вы дадите мне их? – сразу же отреагировал адъютант. – Не думаю, что у магистра Риолиса есть время вне его обязанностей, – раздался холодный голос Марра. – Но я думаю, что контр-адмирал охотно преподнесет вам несколько уроков по субординации. Эрл Аслек, будьте добры сопровождать меня в авто. Марра решительно шагал к кортежу. Аслек шел за ним. Ему очень хотелось улыбаться. У авто Марра остановился, замер, смерил Аслека ледяным взглядом. Тот вежливо поднял брови, снисходительно улыбнулся, склонил голову. Марра – закатил глаза, злобно выдохнул и нырнул в салон. По категорическому требованию августейшего магистр Риолис составлял ему компанию за полуденным кофе. Он сидел за столиком; кофе остывал перед ним; Марра гневно расхаживал вокруг. Время от времени склонялся и шипел в ухо Аслеку: «Адъютантик хорош? Можно демонстративно игнорировать высшие чины в пользу этого хлыща? Можно пренебрегать высшими чиновниками?» И прочее. Аслек был категорически уверен, что скользких комплиментов адъютанта не слышал никто, что он провел в обществе бедолаги от силы три минуты – слишком мало, чтобы делать далеко идущие выводы, что Марра раскипелся непропорционально совершенному проступку – если это проступок, разумеется. И при этом ему было приятно. Наконец Марра уселся напротив. – Эта дрянная Нигрин была права, наверное. Я отвратительно несдержан. И веду подозрительно скудную интимную жизнь. Сначала был слишком занят, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Теперь слишком велик, чтобы недооценивать размеры проблемы, в которую эти мелочи могут разрастись. Поэтому я предлагаю вам несколько скорректировать наши отношения, чтобы включить в них и сие приятное времяпрепровождение. У Аслека что-то такое неверящее было написано на лице, что Марра счел нужным добавить: – Я не настаиваю. И даже не буду осложнять вашу жизнь. Он помолчал и все-таки уточнил: – Слишком сильно. – После еще одной паузы добавил: – Само собой разумеется, что учитывая мой и ваш статус одиноких людей, я практически уверен, что никто не сомневается, что вы уже греете мою постель. И само собой разумеется, что если вы попытаетесь завести шашни с тем же контр-адмиральским адъютантишкой, я, а равно и светское мнение, будем очень недовольны. Ну? – Если мне будет позволено, ваше императорское величество, – ядовито произнес Аслек. – Будет, – хмуро отозвался Марра. – В пределах разумного, кротчайший. Аслек склонил голову. – Я не могу не отметить практичности вашего предложения, – неторопливо начал он. – Само по себе оно кажется мне слишком купеческим, если позволите. Слишком циничным. Что, впрочем, не слишком верно отражает его суть. Марра сардонично смотрел на него. Аслек не мог не подразнить его еще немного и долго ходил кругами вокруг одного-единственного, самого простого «да»; он так утомил своими многословиями Марра, что тот едва не пропустил это слово. Услышав, – оживился. А Аслек продолжал: – При этом я оставляю за собой право прекратить сей союз, если сочту, что иные отношения будут для меня более приятными и выгодными. А также я требую, чтобы ваше императорское величество проявляло ко мне определенное уважение, не заводя побочные интрижки. Марра был оскорблен. Он высокомерно хмыкнул, встал и подошел к окну. – Я имею некоторые представления о порядочности! – величественно уведомил он Аслека. – И я настаиваю на контракте, – добавил Аслек. Марра развернулся к нему. Аслек подумал, что он ослеп, что воздух как-то странно сгустился и деформирует лицо Марра, но это было невозможно в принципе, а поэтому оставался один-единственный допустимый вывод: на его лице было написано самое настоящее, искреннее, самодовольное удовлетворение. Августейший милостиво позволил Аслеку не проводить слишком много времени в его покоях. И он же милостиво соизволил не переходить непосредственно к интимной стороне дела практически сразу же. Более того: он всерьез взялся за дело очаровывания – рассказывал милые нелепости, потчевал сплетнями тридцатилетней давности, в которых Аслек к детскому радостному удивлению слышал имена, знакомые ему по некоторым историям. Сидеть с ним на софе – тесной штучке, рассчитанной на двоих тощих людей – казалось все менее опасным. Даже рука августейшего поверх его руки становилась чем-то привычным. Смене статуса магистра Риолиса удивился только он сам. За завтраком Марра дотронулся его руки, поинтересовался, как он находит кофе; Аслек сдавленно пробормотал, что отлично, Ариэль легкомысленно заметил, что кофе этим утром особенно крепок – и не более того. Нигрин удивился еще меньше. Аслек заглянул к нему в гости, принес пирожные из имперской кондитерской, хотя главной причиной, по которой он решил наведать своего давнего и любимого покровителя было как раз желание поделиться. Но Нигрина пирожные заинтересовали куда больше. На намеки о некоторых поползновениях Марра он скучно сказал: – Давно пора. Но этот пень слишком привык, что бегают за ним, а не он. На кухне у него не новый повар? Пирожные больно хороши. Что за он? Мне обязательно нужны его данные и твоя протекция. Непосредственно этикет пришлось корректировать совсем незначительно и скорее постфактум. Марра не спускался по лестнице и не поднимался по ней, не обращая внимания на свиту, семенившую за его спиной, а величественно шествовал, и в полуметре сзади – Аслек. На одном-единственном приеме он заметил мимоходом церемониймейстеру, что не помешал бы стул и для магистра Риолиса, и стулья появлялись всегда и везде без участия Аслека. И вообще, жить стало не в пример проще, и взгляды, которыми провожали его придворные, становились понятней, но хотя бы были заслуженными. Сам Марра стал куда менее резким. Он постоянно оборачивался к Аслеку, обращался к нему за какими-нибудь мелочами, что угодно, лишь бы напомнить себе и показать другим, что кое-что изменилось значительно. Он с каким-то особенным удовольствием демонстрировал знаки внимания. Там – придержать шаг и рассказать забавную историю, связанную с похожей картиной в родительском доме, с похожей комнатой в собственном на столичной планете, с полянкой в парке за домом. Там – подать молочник, предложить кекс; там – поинтересоваться, негромко, но внятно, не слишком ли скучным находит эрл Аслек эту церемонийку. И ночью – Марра последовательно, искусно и изобретательно приучал Аслека к себе, к удовольствию, к его собственному телу. «До чего оно хорошо, – шептал он, – я столько времени гадал, так ли хороша кожа на твоих ключицах, как на твоих щеках. Какой у тебя запах, какой ты восхитительно чувствительный...». И прочее. До полуночи и немного дольше. Первые полтора месяца были неплохи. Затем – Аслек начал переживать странные ощущения, словно он был спеленат по рукам и ногам. В спальне Марра – в своей собственной даже – он был терпеливым и кротким, пассивным, послушным объектом, не осмеливаясь напомнить о себе и своем мнении. Вне спальни он становился магистром Риолисом, выдержанным и изобретательным в самых щепетильных ситуациях, предпочтительно бесстрастным и бесконечно работоспособным – искусственным мозгом просто. Даже в компании Нигрина Адель он был чем-то объективированным – существом, оказавшимся в состоянии укротить буйный нрав Марра Лиастани. Нигрин жаждал подробностей, горел желаниием давать советы, и все они касались скорее Марра, чем Аслека. На его вкус, Нигрин знал Марра слишком, неприятно хорошо. Каждый раз от этих бесед оставалось неприятное послевкусие, словно его использовали как бинокль, чтобы поближе рассмотреть, что творится в спальне августейшего. Впрочем, проекты проектами, а юбилей неумолимо начинался. Марра злился, что ему снова предстоит натягивать парадный мундир, принимать еще один парад, еще одну делегацию, открывать еще одно торжественное заседание. Ариэль ловко сбегал с них, прежде чем милосердный папенька навесит на него еще одну обязанность, и появлялся настолько поздно, как только допускал протокол, чтобы щедрый папенька не спихнул на него еще какое-то бремя. Марра выплескивал раздражение на окружающих, и чаще всего под горячую руку попадал человек, стоявший ближе всего – Аслек. Он терпел: контракт все-таки, обязанности, то-се. Марра извинялся потом, говорил негодующим шепотом, что когда позволял гадским высшим чиновникам завести эту свистопляску, то не думал, что это выльется в такой экзистенциальный ужас. Он касался руки Аслека, заглядывал ему в глаза, и казалось, что все в порядке. Празднества продолжались. К юбилею добавилась подготовка к Новому году. Ариэль удрал от этого счастья поближе к своему любимому флоту, в минус-пространственном сообщении уведомил имперского канцлера, что наделяет его привилегией передать – но исключительно на словах! – свое намерение принять участие в учениях и чем угодно, но подальше от столицы. Нигрин категорически заявила, что нуждается в семейном отпуске. Марра бушевал: они посмели оставить его один на один с гостями, с мириадами гостей! Канцлер прятался на бесконечных заседаниях, остальные чиновники предпочитали общаться с Марра через двух, а лучше трех посредников, он злился еще больше. Срывал раздражение на Аслеке. Тот – молчал и терпел. Контракт, мать его. Обязанности, чтоб их. И секс. Офигенный. И Марра, который, заметив, что Аслек хочет чего-то своего, с огромнейшей радостью потребовал, чтобы теперь соблазняли его. Перед дворцом водрузили елку, торжественно ее зажгли; Марра был в забавной меховой куртке, Аслек – в сизовато-сером пальто с меховым воротником и отчего-то в обычных осенних ботинках. Марра – с восхищенной улыбкой смотрел, как загорается главная елка и прочая иллюминация на площади, и радостно смеялся. Аслек – стоял с натянутой улыбкой и смотрел по сторонам; Марра отчего-то любил холод, Аслек – вспоминал те времена, когда ему было слишком холодно. В спальне их ждал венок из самых настоящих елок. На нем уже горела одна свеча. – Шампанского, мой дорогой Аслек? – бодро спросил Марра. Аслек пожал плечами. Его знобило, и ноги были жутко холодными. Он покосился на Марра и равнодушно ответил: – Я предпочел бы горячий чай. Марра скрипнул зубами, вызвал лакея и приказал сделать магистру Риолису чай. Аслек отметил мимоходом, что Марра не гнушался приказывать лакеям сделать что-то для «эрла Аслека», но ему было все равно. Марра выпил почти всю бутылку шампанского; Аслек цедил чашку чая. Марра осторожно прикусил мочку его уха, поцеловал в шею, предложил перебраться на кровать. Аслек хмуро сказал: – Если вы не против, я предпочел бы отправиться к себе. Марра был зол. Аслек предпочитал не обращать на это внимания. Но на четвертый день не смог не замечать, что Марра был, как бы это сказать, холоден. Вел себя с прежним вниманием – почти. Но с чьим-то племянничком смеялся очень весело. Нигрин ворвался в гости к Аслеку. В спальные покои в имперском дворце. – Рассказывай, – потребовал он. – Почему этот предатель и изменник смеет зажигать вторую свечу в твое отсутствие. – Потому что он этого хочет, – вяло пожал плечами Аслек. – И почему один мой знакомый комендант докладывает мне, что ты подыскиваешь квартиру. – Потому что этого хочу я. Он избегал смотреть на Нигрина. – Что натворил этот хмырь? – угрожающе спросил тот. – Мы говорим об императоре, – недовольно заметил Аслек. – Что натворил этот августейший хмырь? – поправился Нигрин. Аслек невесело усмехнулся. – Скорей что натворил я, – пробормотал он. – Да брось! Что мог натворить ты? – изумился Нигрин. – Депилировал грудь недостаточно тщательно? Надел носки на три тона темней брюк? Размешивал сахар в кофе, держа ложечку в левой руке? – Да нет, – усмехнулся Аслек. Помявшись, он признал: – Отказал августейшему во внимании. Брови Нигрина медленно поползли вверх. – Ты ему не дал? – Я чувствовал себя не очень хорошо, – попытался оправдаться Аслек. – Стоп! – Нигрин взметнулся из кресла. – Ты чувствовал себя не очень хорошо, не дал этому хмырю, и он решил, что его яйца так исстрадаются за одну ночь, что все государственные дела могут пойти по ... неважно? Да его драть надо за такое самомнение! – Он император, – куда веселей напомнил Аслек. – Да жлоб он! Избалованный жлоб. Нигрин требовал возмездия, разрабатывал планы мести, среди которых были грубые и действенные, вроде слабительного в пирожные, и утонченные, вроде прозрачных сорочек и ультраоблегающих костюмов. Аслек же заметно веселел. К ужину в честь четвертой свечи он решился на темно-зеленый костюм и по категоричному настоянию Нигрин даже не ламинировал волосы до бронеподобного состояния. Они вились, Аслек чувствовал себя неловко – отчего-то каждый взгляд он переживал во стократном размере, но Марра заметил: «Очень интересная прическа». Когда то же, но куда более искренне сказал Ариэль, Марра недовольно хмыкнул. Непонятно, откуда юноша вынырнул, но он потащил Аслека к фонтану желаний. – Все очень просто, – говорил Ариэль, – загадываешь желание, бросаешь монетку. Делаем? И с другой стороны азартное: «Давайте же, эрл Аслек!» Ариэль обращался еще к кому-то, и сам Аслек требовал от других того же, откуда-то появился еще один фонтанчик с шампанским, Аслек пил из него, Ариэль хитро щурился, перемигивался с кем-то и заставлял, чтобы Аслек выпил и за этого потрясающего, замечательного человека. И за канцлера тоже, пусть он и говнюк. Аслек с радостью подчинялся. А затем как ушат холодной воды: – Отец... Аслек выпрямился, развернулся, высокомерно осмотрел Марра, кивнул, произнес, тщательно артикулируя: «Эрл Марра», – и пошел прочь. По дороге его немного занесло, триумфальное удаление вышло несколько скомканным, пришлось ухватиться за чью-то руку, но Аслек был доволен собой. Марра гневно выдохнул, пошел за ним, схватил за предплечье и потащил в свои покои. Ариэль сложил руки на груди с наидовольнейшим видом. Глава имперской канцелярии улыбался не менее довольно и поглаживал подбородок. Марра молчал все время до спальни. В ней же разразился потоком ругательств: Аслек ведет себя непростительно глупо, как мальчонка какой-то, и надо же, в компании с Ариэлем, известным проходимцем; и сколько времени он бесцеремонно игнорирует Марра, смеет флиртовать с разными там проходимцами, и даже сколько уже недель дерзок настолько, чтобы не посещать спальню его императорского величества. – Вы точно хмырь, – сообщил ему Аслек, удобно развалившийся на диване. В комнату сунулся было лакей, чтобы зажечь четвертую свечу, но Марра заорал: – Вон отсюда! Лакей испуганно захлопнул дверь. – Фу, – сморщился Аслек. Хотел было объяснить, что такое вульгарное поведение не пристало светочу и августейшему, но вовремя вспомнил, что язык может ему не подчиниться после таких количеств шампанского. Марра набрал воздуха в легкие, чтобы продолжить филиппики, но Аслек вскинул палец. – Сначала свеча, – назидательно сказал он. Встал, огляделся, нашел спички. Марра маячил за его спиной, готовый в любой момент поддержать, если Аслека слишком занесет. – Одна, – тихо шептал Аслек. – Вторая. Третья. Четвертая. Все. Скоро рождество. Можешь ругаться дальше. – Идиот, – смачно прошептал Марра. – Пьяный придурковатый идиот. Аслек с умным видом посмотрел в потолок. – Придурковатый идиот – это тавтология или плеоназм? В любом случае, нехорошо. Неудачная фигура речи. Марра положил руки ему на плечи. – Заткнись, – потребовал он. Аслек чуть подался вперед, чтобы прижаться к нему. – Я просто уточнил, – обиженно заметил он. Марра запустил пальцы в его волосы, массировал кожу. Аслек молчал, смотрел на него, приоткрыв рот, изучал. Заметил: – Ты странный какой-то. – Придурковатый идиот, – пожал плечами Марра. – Почти пьяный. Аслек одобрительно оттопырил губу. – Неудачная фигура речи, я настаиваю на этом. Но точно, – заметил он. Марра закатил глаза. – Мы идем в постель? – спросил он. – Разумеется! – возмутился Аслек и потянул его в нужном направлении. За завтраком, проходившим в уютном кругу самых близких знакомых, Марра был самодоволен, нетороплив и умиротворен. Магистр Риолис хлестал воду с лимоном и часто моргал. Они оба предпочитали не смотреть друг на друга, но Марра поправил салфетку на коленях у Аслека, тот – воротник у Марра. Ариэль сидел со счастливым видом. Ближе к концу завтрака он спросил: – Папенька, вы ведь позволите эрлу Аслеку присоединиться к нам с приятелями на небольшой вечеринке сегодня вечером? – Разумеется... – раздраженно начал Марра. Нигрин откашлялся и недовольно посмотрел на него. Аслек пробормотал «о небо» и подпер голову рукой. Марра покосился на него. – ... позволю, – закончил он. – Подумать только, и я думал, что большая имперская корона – это самое тяжелое бремя. Нигрин ухмыльнулся. Ариэль хмыкнул. Марра покачал головой, встал, положил Аслеку руку на плечо, поцеловал в щеку. – Сиди, здесь все свои. Он пошел к двери, бормоча себе под нос: «И это мой сынок, наследничек... кругом одни конспираторы, только и ждут, чтобы из меня душу вынуть...» – и прочее в том же духе. – Тетушка Нигрин, это можно растолковать как старческое брюзжание? – звонко спросил Ариэль. Марра задержался у двери и недовольно посмотрел на него. – Ты бы слышал, как гневается Рури, когда вынужденно задерживается на лишние три недели где-нибудь, – мечтательно улыбнулся Нигрин. – Злой жутко. Бедняжка страдает без супружеского внимания. «Ха», – гордо произнес Марра и вышел. Аслек подпер голову рукой и расплылся в улыбке. Марра Годрейв Лиастани, глава рода Лиастани, носитель тридцати двух больших и ста с чем-то малых корон (эту шелупонь только служба статистики считает, и все равно каждый день цифры меняются) шел по коридорам и улыбался. Скоро Новый год. Самый, наверное, замечательный новый год в его жизни, который он в кои-то веки будет встречать с самым настоящим возлюбленным, жутким занудой и самым замечательным человеком во всей вселенной. А также с почти взрослым сыном, который может быть таким прохвостом, кучей друзей, готовых на самые разные пакости, и поддаными, которые все еще считают, что он герой и спаситель, а также добрейшей души человек и справедливейший из справедливых. Отличный, замечательный праздник. Отличное, замечательное время. И даже необходимость произносить речь его не напрягала. Он улыбнулся гримеру, операторам, техникам, стал рядом с елкой и начал: – Дорогие друзья, сестры и братья...