Угасающее море

Занзас перестал считать себя кем-то с шестнадцати своих безнадёжных лет. Занзас перестал считать себя вообще в двадцать три. Или двадцать четыре. Он не помнит и помнить не желает. Вспоминать тоже. Иначе будет жаль такое количество бутылок алкоголя, которыми он заливал своё ничтожество где-то внутри самого себя. Выгнать его не получилось. Утопить тоже. Но с алкоголем он забывался. Наверное, пока он учится дышать в литрах виски. Научиться — снова даст о себе знать. Занзасу этого не хотелось бы больше всего. Занзасу сейчас тридцать четыре и он уже официально себе признаётся, что «да я чёртов никто в этом блядском мире». Занзасу тридцать четыре и он зачем-то хранит рядом с собой по два пистолета. Зачем — не знает. Он всё равно планировал сдохнуть в тридцать. И это всё затянулось до чертового безобразия. До того, что хочется выстрелить этими пистолетами себе в висок. Под ногами по пять трупов, в руках засохшая кровь, ожоги и потерянный он. Труп рядом с ним почему-то до жути напоминает его самого. У Занзаса внутри лишь пепел, но он почему-то продолжал гореть. От этого тошнит. Если у него спросят, убивал ли он в свои пятнадцать, то он кивнёт. Потому что да. Убивал. Самого себя. Вручную, тупым ножом. Навсегда. От этого тоже тошнит. Скорее от запаха его мёртвого собственного значения в этом мире. Выбросить его почему-то не получается. Хоть и знает — больше он точно не оживёт. Он завис где-то на середине какой-то отвратительной песни. Где-то в тех шестнадцати, или двадцати четырёх. Завис так прочно, что ему уже надоело жать на перезапуск, лишь бы снова пойти. Оказаться бегунком в самом конце. И навсегда там остаться пеплом, чтобы не загореться вновь. Спалить самого себя. Дотла. Чтобы развеяться не в его мире, не в его воздухе. Чтобы не видеть этот двинутый мир и улыбки тех, кто не его. Он король несуществующей вселенной. Он где-то там — прямо в удивительном нигде. Он потерян в публичных словах и фразах, оставлен и забыт где-то в метро, на самой последней станции. На самой пустой остановке. Чтобы поговорить с самим собой и признаться, что он такой же двинутый, как и весь этот мир. Но он почему-то так же не вписывается в общую картину. И он почему-то всё так же рисует ожогами огня где-то в небе слова «в никуда». — Ты закончил?— почти сиплый, сорванный голос позади него самого. Он зачем-то кивает и продолжает смотреть на трупа прямо у его ног. Он не закончил. Потому что он должен валяться именно так. Но спиной к небу. Чтобы не видеть этого мира опять. — Ловишь эстетическое удовольствие, глядя на простреленные головы? — у Скуало в голосе явная усмешка, а ещё шипение. Голос сорвал. Опять. — Я им просто завидую, — он выбивает из своих лёгких пару слов и почему-то усмехается. Он давно часть потерянных людей. Он разложился где-то внутри, под тихий звон угасающего моря. Он заполнил море яростью и виски. Почему-то не помогло. И не поможет. Он мертв. Внутри. И навсегда. Исчерпан собственной глупостью и оружием. Пустые города прямо под сердцем — не знак сумасшествия, а просто признак того, что он не живой. И никогда таким не был. Раньше — лишь иллюзия. Глупая надменность и мысль о том, что он чего-то стоит. Как оказалось, не стоит он ни черта. Пару бумажек, широкие буквы и он лишь дворовая собака без ценности. В последнее время, из них двоих — в меру сумасшедших и разбитых, он жалеет лишь Скуало, но никак не себя. У Скуало в идолах прогнившая душонка. У Скуало в уважении низшая степень чего-то из себя представляющего. Скуало как побитая собачонка за ним хвостом. Скуало для него весь. Скуало, чтобы хоть как-то оправдать никчёмность своего идеала, готов до смерти себя довести. Занзас ненавидит его за преданность. А ещё за уважение и это признание в его глазах. Хочется вырвать это чертово серебро его глаз, а заодно и глаза, чтобы перестать находить там ценность самого себя. Его цена — ни гроша, в глазах у Скуало — вся вселенная и её пределы. Цена за него в глазах у Скуало — почти нереальная, зато нравится ему самому, до редкой улыбки и понимания его нужности. От этого тошно. Цена в глазах у Скуало фальшивая. Он сам в глазах у него до невозможности признанный, и даже стоящий больше, чем весь мир к ногам. Мир к ногам Суперби, конечно, не клал, зато сам давно у ног с самым преданным уважением. Конечно, Скуало об этом вслух ни писком, но глазами — как будто криками. За это хочется пристрелить. Просто потому, что Занзасу это не нужно. — Ты просто сходишь с ума, — он выдыхает и подходит близко. Даже слишком близко. Скуало тоже забыт внутри себя. Забыт и прибит собственной гордостью. А ещё уважением. Но его от этого не тошнит — слишком привык. Под ботинками скрипят пули, под сердцем — воет в вакууме пустота. Они потеряны, забыты и разбиты под волнами от давно утонувшего корабля. Скуало смотрит понимающе. Скуало тоже хочет вот так. На землю. И навсегда. Не встать. Забыть. Но он просто понимающе улыбается. Прямо в сердце, прямо стуком в вакуум с пустотой. От этого кружится голова. — Меня заебал этот мир, — чистосердечно признается Суперби и падет головой ему на плечо. По куртке Занзаса рассыпаются его светлые волосы. По куртке Занзаса водопад из его волос. Занзас смотрит на труп и мысленно соглашается. — Давай вместе случайно с крыши, — Скуало любил делать ему странные и заманчивые предложения. Занзас бы согласился. — Давай ты заткнёшься, — вместо согласия говорит брюнет и прикрывает глаза. — Когда-нибудь я тебе врежу за то, что ты не умеешь говорить правду, — Скуало усмехается и поднимает голову. И прямо в глаза. Дождь не испаряется в огне. Огонь не тухнет под дождём. И так каждый чёртов раз. Всё катится вниз по наклонной, встречаясь с тупой тишиной. А огонь горит. И дождь почему-то стучит до сих пор по крышам. От дождя холодно. От огня жарко. Они никак не найдут себя истинных. По подбородку стекает чужая кровь. На руках чьи-то жизни. Вернее, чьи-то смерти. Потому что они не дружат с жизнью. Поссорились когда-то в потерянных годах. Занзас целует Скуало как-то странно. До боли на губах и полного безразличия в глазах. Они же не «люблю тебя». Просто так бывает легче. Просто иногда так кажется, что ты кому-то нужен. В плане себя полностью, а не частями, с вырезанными мыслями. Скуало считает секунды, Занзас — ненужные мысли. Они не нужны друг другу, как части чего-то совместимого. Они нужны друг другу как части мне-нужен-тот-с-кем-я-сойду-с-ума. Просто потому, что им обоим уже нечего терять. Потому что они оба где-то там, где их не ждут. Там, где есть ничего. Они не поднимутся вверх. Они затеряются где-то внутри. Забудут самих себя и заодно части чего-то реального. Они в глазах у других — эмблема вечности и невозможной стойкости. Они для других — пугающий оскал и красная ярость во взгляде. Они друг для друга — потерянные где-то на перроне или в аэропорте. Они для себя самих — короли в пустоте. Занзас хотел умереть в тридцать. Занзасу тридцать четыре, и он заполняют свою пустоту чужим уважением, верой и оскалом совсем не его человека. Скуало согласен. Ему не жалко себя, а значит можно отдать себя другому. Так будет легче.

You will not be anything От тебя ничего не останется, An after-thought, a memory Ни поздней мысли, ни воспоминания. You'll cut bullets when you leave Ты сбрасываешь тузы, когда уходишь, 1 You have nightmares, I have dreams У тебя кошмары, у меня – цветные сны.