Неужели

Он совсем на него не похож. Сфинкс днём и ночью всматривается в худое узенькое лицо, в широко распахнутые, мутные глаза, в упрямую уже сейчас складку над бровями. Мальчишка тощ настолько, что чудом не уносится сквозняком, через майку проступают кости, а кожа даже в темноте светится почти болезненной бледностью. Он всегда на мгновение неуверенно замирает перед поворотами, продумывает маршрут, впивается тонкими пальцами в ничего не чувствующий пластик протеза, ища поддержки. Несмотря на вечные протесты, Сфинкс варит ему каши в пузатых кастрюлях, пересказывает на память книги и покупает одежду. Дурацкую, с огромными цветными принтами и рваными прорезями, и строгую, как школьная форма. Откровенно говоря, даже самые несуразные тряпки лучше того растянутого, тысячу раз перелинявшего свитера, в котором он привез его домой. Волосы его приёмыша коротко и безжалостно острижены — у всех в детдомовской группе были вши. Он даже, минуя стадию дурацких вопросов, привыкает называть его Сфинксом, и это неожиданно кажется верным, как таблица умножения, и накрепко оседает в подсознании. Конечно, он поступил правильно, и поступить иначе он не мог вовсе. Пусть с этим мальчиком ничего не случится, думает Сфинкс, когда ставит на бумагах свою подпись, неловкую и угловатую. Пусть у этого мальчика в распоряжении будет целый большой мир, ворох впечатлений и внезапных радостей, белые наволочки и ссадины от деревянного меча. Пусть его никогда больше не ударят, думает Сфинкс и сжимает зубы. Он вслух читает на ночь Марка Твена, заново вспоминает школьную программу, учится готовить что-то, кроме полуфабрикатов, и чувствует, как впервые за десять лет его глухая тоска превращается лишь в точку на периферии, и — отступает. Но он совсем на него не похож. *** — Да что ты говоришь, — тянет Слепой и выверенным движением выхватывает из губ Сфинкса сигарету. Тут же с жадным удовольствием затягивается ей и блаженно опирается затылком о стену. Это не первый и, видимо, не последний разговор, который Сфинкс заводит осторожно, коварными окольными путями подводя собеседника к своей точке зрения. — Ну какой еще культ, — говорит Слепой. — Оставь эти новости для своего журнала. — Они еще дети, ты подумай, — убеждает Слепой откуда-то из дымного облака. — Они поверят хоть в призрак Коляски, но ты всё видел сам. И продолжаешь загораживаться своими надёжными аргументами. — Ты же видел? — спрашивает Слепой. А Сфинкс отвечает: — Да. Они долго молчат, выдыхая тишину в душный раскалённый воздух. Жара стоит такая, что лень даже шевелиться. Сфинкс почти чувствует, как плавится под этим солнцем, и не хочется думать ни о чем. Даже о Выпуске, который рано или поздно настанет. Сейчас всё кажется незначительным и далёким, как мошки, бьющиеся в горячее стекло под самым потолком. За порогом шумно цветёт лето, звенит пением птиц из кроны дуба и лаем бездомных собак, прикормленных Горбачом. Солнце лижет и подоконник, на котором с ногами сидит Слепой, но не трогает ни его острых колен, ни белой кожи, ни волос, вытирающих сейчас собой штукатурку. — Так что же, по-твоему, есть моя Изнанка? — Смерть, — выдыхает Сфинкс так быстро, что не успевает удержать на губах выскользнувшие слова. И холодеет, когда слышит что-то, слишком похожее на смех. — И жили они долго и счастливо, пока Изнанка не разлучила их, — вожак всё еще улыбается, а потом закрывает глаза. — Пожалуй, продам идею Табаки. Отличный сюжет для песни, не находишь? *** Еще ему нравится утро, хотя остается загадкой, можно ли почувствовать свет в той смешанной массе точек, которая заменяет ему зрение. Он виснет всем телом на подоконнике, с восторгом подставляя лицо лучам, и выглядит совершенно счастливым. Он любит кошек, и Сфинкс, ведя его за руку к подъезду, каждый раз приостанавливается там, где вдоль нагретой солнцем стены сидят меховые комочки. Мальчик перебирает их мягкую шерсть, утопая в ней длинными пальцами, безошибочно угадывая, как погладить, чтобы услышать в ответ тихое, хриплое мурлыканье. Сфинкс даже самому себе не может толком объяснить то неловкое чувство сравнения, с которым он присматривается к каждому шагу ребенка. Вот тот смеется, услышав что-то из бормотания телевизора, вот болтает босой ногой, свесив ее с кровати, вот тискает котенка, выпрошенного уговорами длиной в неделю. Котенок — черный и потешный, тщательно вымытый всеми видами мыла и высушенный, большеголовый и не всегда уверенно стоящий на лапках, до боли напоминает его самого. «Неужели, — думает Сфинкс, выпуская ночью в распахнутое окно струю дыма, — неужели без Дома мы все были бы такими же? Смешливыми, звонкими и светлыми, тискали бы котят и разбивали бы коленки, а не зеркала в душевых?» Город в темноте вымирает полностью, и в полной тишине слышно, как шипит тлеющая сигарета. — Какие глупости, — говорит ей Сфинкс и выбрасывает окурок на улицу. Потом он долго слушает, как ровно и мерно дышит ребенок, замотавшись в плед. Оказывается, это очень важно — слушать, как кто-нибудь дышит. Просто и спокойно спит, а не истошно кричит во сне, царапая себе лицо, или тихо плачет, слегка поскуливая в темноте. Или вообще спит сидя, подпирая плечом стену, так, как не будет удобно ни одному существу на свете. Он совсем на него не похож. *** Из динамиков где-то под боком льется тягучая, как патока, мелодия, и, кажется, ее можно физически ощутить на коже, как липкую пленку. Сфинкс пытается приглядеться к виткам и спиралям на большой картине прямо перед ним, но взгляд запутывается в этих невероятных завихрениях, теряет фокус и уплывает в сторону. Зал прокурен так, что в клубах дыма можно прятаться. — Это круто, — Курильщик подтверждает свои слова выразительными пассами руками, пытается подобрать слова, — что ты сделал такое. Я бы не смог. Сфинкс только пожимает плечами, подтверждая очевидное. Откровенно говоря, он не собирался заходить сюда вовсе. Просто однажды отец Курильщика при встрече выглядит особенно грустно и мимоходом говорит о новой выставке сына, на которую тот даже не удосужился пригласить. У Эрика, говорит он, всё неплохо, правда, научился хамить репортерам, но это ничего. Ему помогает теперь ваш общий знакомый, мальчик, учился с вами еще, говорит отец Эрика, как будто это всё объясняет. В ответ на вопросительно приподнятую бровь Сфинкс слышит имя и фамилию, но это не дает ровным счетом ничего. Они так давно отказались от имен, что даже на свое он реагирует не сразу. Так и не привык. «Неужели, — думает Сфинкс, — мы всё-таки стали теми, кем нас назвали когда-то? Или мы были ими изначально, заранее, а Дом просто поставил всё на места?» Просто поразительно, до чего можно дойти, если столько думать об одном и том же. Сфинкс так долго живет среди обычных, ничем, кроме кредитов, не отягощённых людей, что временами ему кажется, будто никакого Дома не было вовсе. Ни тёмных коридоров, ни бесконечных дней-ночей-дней, царапин на стенах, запахов побелки и железа, вкрадчивых шагов, бесконечных песен — ничего. И поэтому ему необходим кто-то, не умеющий врать. Курильщик сидит рядом, умудрившись вальяжно раскинуться в инвалидном кресле, и методично засыпает пеплом лакированную поверхность столика. За эти почти-десять-лет он слегка раздался в плечах и отпустил волосы, которые теперь можно собирать в небольшой хвостик. В остальном — прежний Эрик: беспокойные пальцы, нервно рвущие сейчас сигаретную пачку, цепкий тёмный взгляд, быстро ощупывающий его лицо. Сфинксу почему-то дико интересно, не красные ли кроссовки у того на ногах, и когда удается бросить беглый взгляд под стол, то выясняется, что на ногах у Курильщика кожаные туфли, неброские, а потому — явно очень дорогие. — Когда мне сказали, что в том году Дом снесли, я… Знаешь, я обрадовался. — Эрик с вызовом вскидывает голову, готовый обороняться, но тут же осекается, замечая взгляд Сфинкса. — Ты сам знаешь, что там было. В действительности очень хотелось бы услышать что-то вроде «О чем ты? Мы были друг другу, как братья, и жили в светлом здании с кучей дверей. Перед выпуском все плакали от перспективы расстаться, а ты, видимо, что-то перепутал. Слепой? Какой Слепой?» — Не появился? — спрашивает Курильщик. А Сфинкс отвечает: — Нет. Потом они долго болтают о ерунде, и становится хоть немного, но легче. Эрик рассказывает о своих картинах и называет места, помимо этой кофейни, где их можно увидеть, Сфинкс небрежно упоминает уход из преподавания, чашка в зажиме протеза при этом слегка дребезжит, и оба делают вид, что ничего не произошло. Наконец, когда Курильщик начинает материться и судорожно хлопать себя по карманам в поисках телефона, собираясь, Сфинкс в полной мере ощущает неловкость ситуации. Из подвального помещения, где они сидят, ведет только лестница с крутыми высокими ступеньками. Пандуса на ней нет, и подъем коляски становится большим вопросом. Более того, вопросом становится то, как Курильщик сюда вообще попал, но Сфинкс знает только одно: помочь с коляской будет проблемой. Терзания продолжаются до момента, пока дневной свет из далекой верхней двери не меркнет, скрытый чем-то большим и громоздким, застывшим в дверном проеме. Большое и громоздкое легко и осторожно поднимает забавно пискнувшего Курильщика на руки и уносит, чтобы потом вернуться за оставшейся возле лестницы коляской. — Наш общий знакомый мальчик, — говорит Сфинкс, стараясь не улыбаться. Черный долго смотрит на него холодными светлыми глазами, внезапно ухмыляется в ответ до ушей и уходит, без видимых усилий вытаскивая коляску за собой. — Мог бы и догадаться, — Сфинкс допивает застывший кофе и снова вязнет взглядом в цветных разводах на холсте. — Хороший пёс. Хороший. *** Мелкий активно топчет асфальт, прокладывая извилистые дороги между клумбами, но не отходит, впрочем, от лавочки и сидящего Сфинкса слишком далеко. Тот торжественно обещает себе к выходным вывезти их обоих куда-нибудь на природу, к траве, ветру и клещам, которые после такого адского пекла уже не кажутся чем-то страшным. Город раскаляется докрасна, каждый сантиметр камня пышет жаром, Сфинкс тоскливо смотрит на бутылочку минералки, купленную полчаса назад, и ждет, когда она вскипит. На прогулку его вытаскивают волоком, очень хочется смертельно позавидовать коту, оставшемуся в прохладной квартире, но приходится стоически терпеть, периодически поправляя протезом промокшую насквозь бандану. Кажется, асфальт плавится, потому что каждый шаг по нему сопровождается вязким чваком от соприкосновения с подошвой. Сфинкс прикрывает глаза, плавая в жарком мареве, и рассеянно считает эти звуки, так что не сразу спохватывается, когда больше их не слышит. Вместо этого он слышит шум травы, такой нереальный сейчас, в самом каменном центре города, где на счету каждый стебелёк. Слышит прохладный плеск воды и ощущает сладкий запах соцветий, оставляющий привкус мёда на губах. Чувствует на лице ветер, вдыхает его и открывает глаза. Мелкий заливисто смеется, по щиколотку утопая в душистой, чуть примятой его ногами траве, и бежит дальше, захлебываясь от восторга, словно никогда и не боялся выпустить руку, его ведущую. У Сфинкса за спиной долго молчат, а потом говорят глухо и неуверенно: — Ты прав. Он совсем на меня не похож.