Еловые ветки

I

В самом дешевом номере мотеля почувствовать себя в безопасности у Ванды не получается, как бы сильно она ни старалась. Все равно зачем-то совершенно случайно посчитала людей, которые встретились им, пока они шли по коридорам. Люди. Здесь есть люди. А значит, она уже не в безопасности. Она опасна для них. Она оголенный провод, живая энергия, которую не остановит ничто, если силы вырвутся наружу. Успокаивает только перспектива отогреть замерзшие пальцы и уснуть в сухой постели, оставшись наедине с собственными демонами и братом. Пьетро не позволит ей зарыться с головой в мысли, уйти в себя и замкнуться, опасаясь выброса смертоносной энергии. — С праздником, — с улыбкой говорит администратор, вручая им ключи. Праздника она никакого не чувствует. Не до праздников, когда жизнь строится на выживании и попытки избежать собственной натуры, спрятать мутацию поглубже, чтобы люди вокруг не догадались о ненормальности, об отклонениях в генах. Ванда смотрит в одну точку куда-то на стене, погружается в мысли с каждой секундой все глубже. Ей внимание привлекает только звук голоса брата. — Ванда? И она тут же переводит взгляд на администратора, непроизвольно сжимает пальцами ладонь Пьетро, улыбается. — Да, точно. С праздником. Ей не обязательно поворачивать голову, чтобы понять, как на нее смотрит Пьетро. Думает, что с ней что-то не так. Она больше чем уверена, что он уже успел напрячься и начать переживать за нее. Зря. Все с ней хорошо. Она широко улыбается администратору и лезет в его голову из чистого любопытства. Впрочем, ничего нового или приятного найти там не получается. Дешевый мотель. Праздники. И их поведение с братом наводит на определенные мысли. Слишком грязные и мерзкие, чтобы в них копошиться. — Не судите людей по своей жене, — тихо проговаривает Ванда, чуть наклонившись над стойкой. И взгляд ее блестит, светится. Администратор делает шаг назад непроизвольно. Напуган. Напуган верным замечанием о своей проститутке-жене и алыми искрами в голубых глазах незнакомки. А еще этой улыбкой — широкой, обнажающей зубы. — Пойдем, Пьетро, — произносит Ванда и льнет к брату. Словно желая отметить границы своей территории, он обнимает ее за талию и тянет за собой в сторону лестницы. Она все смотрит на администратора, пока они не заворачивают за угол. Чувствует этот страх, взявшийся из неоткуда. Ванда не знает, почему вдруг произнесла те слова, зачем пропитала страхом чужое сознание. Получилось не специально. — Ты напугала его, — говорит Пьетро, когда они поднимаются в номер. — Знаю, — коротко отвечает она. — Мне бы хотелось, чтобы ты мог понять, что такое сознание других людей. В них целая вселенная, бездонный мир. Космос — бестолковая черная ткань по сравнению с разумом человека. Он открывает дверь быстрее, чем человеческий глаз способен уловить, она зачем-то оглядывается по сторонам. Проблемы им не нужны. Хотя бы одна спокойная ночь, когда окружающие не знают о том, кто они такие. Всего одна — о большем мечтать даже не приходится. — Не заставляй меня говорить, что моя сестра странная. — Не буду, — отзывается Ванда и почти невесомо касается его губ своими на несколько мгновений, только потом заходит в помещение. Дешевая мебель и легкий запах сырости. С этим можно смириться, можно и не заметить. Они далеко не самые привередливые постояльцы. Да и требовать от мотеля что-то большее за такую цену просто глупо. Гирлянды на окне кажутся неуместными в таком дешевом месте. Хотя сколько здесь номеров? Хотя бы десять будет? Разницы никакой. Но если хозяева пытаются таким образом хоть как-то облагородить это место, создать хоть какое-то настроение праздника, то нужно отдать им должное — выглядит мило. Пьетро ставит вещи у выхода. Осматривает помещение намного быстрее, но и критичнее. Искоса наблюдает за сестрой. — Из окон дует, хотя они закрыты. Пол, кстати, местами скрипит, — замечает он. — А мне все нравится, — произносит Ванда. — Не будь таким занудой. Она не дает ему возможности вставить очередную колкую фразочку, скрывается за дверью в ванную. Только вот если бы он хотел что-то сказать, все равно бы успел. Протараторил бы так, что голова начала болеть. Вылезать из-под теплой — хоть и не совсем чистой — воды Ванда не торопится. И выходит потом в одном полотенце, оставив одежду на ржавой батарее. Прохладный воздух кусает кожу, капли воды стекают с мокрых волос. Комнату она изучает с таким же интересом, с каким порой изучает людей. Этот взгляд способен проникнуть в саму суть. И потому пугает, тащит панику наружу. Ванда садится на край кровати и продолжает разглядывать старую мебель, стены. Пьетро ей не мешает, хотя периодически поглядывает в ее сторону. Она может проводить десятки минут за подобными занятиями. Часы. Ему на все нужны считанные доли секунд. Секунды. Они разные, порой даже слишком. Оно и хорошо — были бы абсолютно одинаковые, не смогли бы увидеть хоть какую-то границу. Линию, где заканчивается Пьетро и начинает Ванда. Линию, которую они давно стерли друг для друга и держат лишь для окружающих. Легкий поток воздуха откуда-то сбоку привлекает внимание буквально на мгновение раньше, чем голос брата. Она поворачивает голову и чуть руки к туловищу прижимает, удерживая полотенце, обмотанное вокруг тела. — Держи, — произносит Пьетро, протягивая чашку, от которой исходит пар. — Я подумал, что какао будет лучше горячего чая. Заботится о ней. Всегда заботится. Ванда улыбается. — Спасибо, — отзывается она, забирая из его рук чашку. Пальцы задерживает на какие-то мимолетные мгновения на тыльной стороне его ладони и только потом обхватывает чашку ладонями. И это спасибо не за одну чашку горячего напитка. За все. За то, что этой ночью не придется ночевать в палатке или в полуразрушенном здании, со всех сторон продуваемом ветром. За то, что заботится о ней и никогда не дает повода усомниться в себе. За то, что она не одна. Просто за то, что она не одна. Он улыбается, слегка приподняв уголок губ. Одними глазами. Смотрит на нее так, как никто другой, наверное, никогда не посмотрит. Следит за каждым движением. Почему-то подобный взгляд всегда приводит ее в смущение, несмотря на все то, что между ними есть. Она отводит взгляд куда-то в сторону, зачесывает пальцами все еще влажные волосы назад и делает очередной глоток теплого напитка. — Ты бы тоже сходил в душ, — почти нравоучительно говорит Ванда. С какао покончено, и она протягивает ему пустую чашку. — Знаешь, иногда я жалею, что тебе не достались те же способности, что и мне. Поток воздуха забирает чашку из ее рук и моментально ставит на место рядом с чайником. Она переводит с чашки серьезный взгляд на Пьетро. Тот делает этот свой обиженный вид, который на самом деле абсолютно деланный и наигранный. — Я был в душе три минуты назад, могла бы и заметить. — Задумалась, прости, — отвечает Ванда немного заторможено. — И можно помедленней все это, пожалуйста. Голова кружиться начинает. Я еще молчу про то, что ты создаешь сквозняк в и без того не жарком помещении. Пьетро садится на край кровати рядом с сестрой. Медленно, чересчур медленно. Но для нее это привычный и нормальный темп. Порой он забывает обо всем напрочь, позволяет бешеному ритму захватывать себя. А забываться так не имеет права. Потому что не один, потому что у него есть она, потому что он ей нужен — и это самое важное. — Эй, ты чего? — ободряюще произносит он, обнимая ее за плечи. — Все хорошо. К тому же сегодня Новый год. Раньше тебе всегда нравился этот праздник. Раньше. До того, как их родители погибли. До того, как они остались абсолютно одни во враждебном мире. До того, как обнаружили аномальные способности собственных организмов. Это было давно, Ванда уже и забыла, что такое праздники. Все дни теперь одинаковые, будни ничем не отличаются от выходных. Праздники из общей череды тоже не выделяются. Пьетро ведет ладонью по рукам сестры, покрытыми мурашками от холода. Оделась бы и не мерзла. Но вслух он ничего подобного ей не говорит. Лишь только губами касается основания шеи и голову опускает на ее плечо. Спокойно, хорошо — это и есть состояние дома. Ванда пальцами путается в его седых волосах, подушечками чешет голову. Это их безмолвный способ сказать «я люблю тебя». Способ поверить во что-то лучшее. Ванда знает, что Новый год это никакие не подарки, елки, гирлянды и украшения. Пьетро не нужны никакие праздники, особые дни и ситуации. — Ты замерзаешь. — А ты засыпаешь. Он поднимает голову и встречается с ее мягким, заботливым взглядом. С искренней улыбкой на ее лице и чем-то еще, что невозможно описать. Его ладонь ложится на ее скулу, большой палец гладит щеку, и она наклоняет голову чуть набок. Глаза в глаза. Слова им не нужны. Могут и без слов обходиться, одними этими взглядами, в которых порой кроется намного больше, чем в произносимых фразах. К себе Пьетро тянет сестру быстрее, чем успевает об этом подумать. Хотя это еще спорно, учитывая с какой скоростью мысли проносятся в его сознании. Касается обнаженной кожи внутренней части бедра, почти под мягкое полотенце залезает. Губы к губам — тесно, как можно ближе. Два дыхания в одно. И Ванда инстинктивно тянется к нему навстречу, пальцами по шее скользит. Она прекрасно знает, какой он порывистый, импульсивный. Знает, что счет идет на секунды, потом его уже не остановить. Но останавливать его она и сама не хочет. Только шепчет неожиданно отчего-то охрипшим голосом, едва оторвавшись от Пьетро: — Признайся, ты хочешь свести меня с ума. — Я всего лишь хочу тебя согреть, — с усмешкой выдыхает он. Издевается. Снова издевается над ней. Ну и пусть. В этот раз Ванда уже сама накрывает его губы своими, обнимает за шею и тянет ближе. Стянуть с нее полотенце — пустяковое занятие. Оно так и остается лежать на краю кровати вместе с его футболкой, когда Пьетро подтягивает сестру выше, укладывает ее на спину. Пара мгновений, когда Ванда не может не вернуть брату язвительную фразу. Она говорит прямо ему в губы: — А как же сон? А сама тем временем стягивает с него брюки. И в глаза заглядывает, улыбается почти хитро. — Выспимся в другой жизни, — небрежно бросает он в ответ, снова с жадностью впиваясь в ее губы. И эти поцелуи, жар его тела и доводящая до исступления близость — то, что необходимо прямо сейчас. То, что позволяет забыть обо всем на свете, раствориться в ощущениях и хотя бы на немного стать снова одним целым. Стать теми, кем они должны были быть изначально. Неделимым организмом. Одним дыханием. Одним сердцебиением.

II

Слишком много свободного места, слишком пусто и полное осознание, что чего-то не хватает, даже в почти бессознательном состоянии сна. Просыпается Ванда медленно, еле разлепляет глаза, но как только понимает, что кровать рядом с ней пуста, что рядом никого нет, что она одна, все остатки сна разом испаряются. И глаза распахнуты уже широко, одеяло моментально в сторону откинуто. Пусто. Паника начинает зарождаться где-то внутри. Пьетро бы никогда не оставил ее одну. Что-то случилось. Что-то случилось, пока она спала, и не какое-то рядовое происшествие. Она старается себя успокоить, выровнять дыхание. Но подобные состояния вне зоны ее контроля. Какой-то внутренний страх, который зародился еще в глубоком детстве. Страх, который может стать самым настоящим кошмаром наяву. В каком-то бессознательном состоянии она вылезает из кровати и натягивает на себя одежду. Что-то первое попавшееся под руку. Побороть это состояние равносильно тому, чтобы побороть саму себя. А в этом Ванда никогда хороша не была. Сейчас она впервые в жизни жалеет, что не может делать все так же быстро, как Пьетро. Потому что скорость ей бы сейчас точно не помешала. Несмотря на это она как ошалелая влетает в комнату, в которой была уже сотни раз до этого. В комнату, где никогда бы раньше не посмела хлопнуть дверью. Теперь открывает ту так, что она шарахается о стену, привлекая к себе внимание. И два взгляда резко впиваются в Ванду. Она их словно не видит. Твердой поступью заходит широким шагом. И энергию, что собирается у пальцев, не замечает. Лишь чувствует. — Где он? В голосе раздражение, скрежет металла. Алый огонь танцует в радужке глаз. Мистик, до этого вальяжно расположившаяся в кресле, вскакивает на ноги. Голову на бок наклоняет, прошивает взглядом насквозь. И есть что-то в ее повадках от мужчины, с которым она провела много лет бок о бок. — Что ты себе позволяешь? — шипит, цедит Мистик. Ванда не удостаивает ее и взглядом, она все движется по направлению к столу, который отделяет ее от того, кто дал ее кров, еду, смысл существования. И жизнь. Он дал ей жизнь, хоть она этого и не знает. — Где мой брат, Эрик? — ревет Ванда и рассекает ладонью воздух. Карминовая энергия переворачивает все то, что лежит на столе, а позже и сам стол. Магия хлещет. И только подпитывает злость. Она не сможет себя контролировать, если переступит черту. Разрушит всю базу, разнесет в пыль. Изничтожит. А потом примется за тех, кто останется в живых. Доберется до каждого из них, если потребуется, чтобы только найти брата. Всегда вспыльчивый, всегда склонный к ненависти и злости, Эрик быстро окидывает взглядом хаос, устроенный дочерью. В ее сторону он направляется быстрее, чем успевает подумать. В подобных ситуациях он не думает. — Я тебя спрашиваю. Где Пьетро, черт тебя… Договорить она не успевает. Не может. Мертвая, будто сотканная из металла, как и почти все на этой базе, хватка пережимает горло, а стальные пластины прижимают тело к стене. Она видит взбесившийся взгляд Эрика, выдерживает его. Смотрит прямо в глаза, чем еще сильнее бесит. Он дышит тяжело, ноздри раздувает. Убил бы. Убил бы, если бы оно стоило того. И ни мгновение не колебался — по взгляду понятно. Но инстинкт самосохранения у нее сейчас не работает. Только злость колотит. — Кажется, ты забыла, где ты, — тихо произносит Эрик, а потом резко взрывается до крика: — Ты забыла, кто я такой и чем ты мне обязана. Жизнью. Я спас твою никчемную жизнь. Твою и твоего брата. Он перестает кричать, берет себя в руки. И Ванда чувствует, как пальцы на ее горле размыкаются. Зато вот металл держит прочно. Еще бы. Все для мастера магнетизма. Все для неподражаемого Магнето. Но его крик действует на нее будто бы ведро ледяной воды. Она ведь почти истерила. Да почему почти? Истерила. Слетела с катушек. Эрик отходит в сторону. На несколько шагов всего. Мистик все так же стоит там, где и стояла. Ни слова, ни шага. Она не боится его, она не боится ничего. И вид такой, будто нечто подобное — часть рутины, а не из ряда вон выходящая ситуация. Держит лицо. — В следующий раз за подобные выходки ты будешь сидеть в подвале, поняла меня? — спрашивает Эрик. В ответ тишина. Он повторяет, давит сильнее на каждое слово: - Ты поняла меня? — Да, — еле выдавливает из себя Ванда. С совершенно спокойным выражением лица он произносит: — Хорошо. Движение ладони, и стальные пластины, прижимающие тело к стене, выпускают из своих объятий. Она снова встречается со взглядом холодных голубых глаз. — Наказанием за твою дерзость послужит полное отсутствие информации. Я думаю это… — Эрик переводит взгляд на Мистик, та кивает. — Справедливо. Неведение — самая страшная пытка. Эрик знает это лучше всех других. На собственной шкуре испытал. Будь все иначе, приди Ванда к нему спокойно и задай вопрос, он бы не отказал ей, сказал все то, что она хочет услышать. В пределах разумного. Или же далеко не все, но хоть что-то сказал. Но она посмела вытворить такое. Фактически подорвала его авторитет. Хорошо еще, что в комнате находились только он и Рейвен. Рейвен умная, никому и слова ни скажет. Самая преданная, самая надежная из всех, кого он знает. Но база не звукоизолированная. Слухи поползут, посеют ненужные мысли в братстве. И всему виной импульсивность и порывистость его дочери. Пытается держать себя в руках. И виду старается не подавать, что его слова задели. Лучше бы такой сдержанной с самого начала была. Он говорит: — Убери все здесь. Он говорит: — Чтобы подобного больше не было. Он говорит: — Никогда. И когда Ванда остается одна, когда собственными руками, а не магией разгребает все то, что сама же и натворила, она с горечью осознает, что Эрик все знает. Знал изначально, но не сказал бы, как бы она ни пришла. Как бы ни появилась. А еще он сыграл на ее страхах. Он сделал все специально. Чтобы она проснулась одна, чтобы спровоцировала его на лютую ярость. Ее сознание все крутит, переворачивает. Исключительно потому, что этот его проклятый шлем не дает ни малейшей возможности ей забраться к нему в голову. Самая страшная пытка. Самое ужасное мучение. И это выбрал для нее Эрик — тот, кого она чуть ли не боготворила после их спасения. Она была готова слушать каждое его слово, идти за ним куда-угодно. И это благоговение было настолько очевидно, что Пьетро бесился. Ревновал. Раздражался, стоило ей только упомянуть имя Эрика. А теперь она не имеет ни малейшего понятия, где ее брат. И все благодаря тому же Эрику. Какой же наивной она была. Ослепленная чувством благодарности, потеряла способность здраво мыслить. Пьетро всегда говорит, что она слишком доверчивая. Что не стоит искать во всех хорошее и светлое. Разве она его слушала? Все отмахивалась, говоря, что он жуткий циник. Что он видит во всех исключительно мразей и сволочей. А он прав. По крайней мере, на счет Эрика точно не ошибся, когда сказал, что тот далеко не такой простой и добрый, каким показался сначала. В Эрике есть что-то такое… что есть в Пьетро. И от этого осознания становится совершенно не по себе. В них есть что-то не просто похожее, а абсолютно одинаковое. Гнать эти мысли приходится в несколько подходов, потому что они настигают снова и снова. Ей приходится убеждать себя, что все это бред, что быть подобного просто не может. И наконец мысли растворяются в сознании, уходят. Как и все другие, предшествующие им. Все, что волнует Ванду прямо сейчас, это местоположение Пьетро. Волнует всегда. Просто бы знать, что он жив и скоро будет рядом. Вот и все. Большего ей не нужно. О большем она не просит. Но ее наказание — неведение. Весь день она чувствует себя не на своем месте. Говорить ни с кем не хочет, просто игнорирует любого, кто пытается обратиться к ней или привлечь внимание. Не ест совершенно ничего. Лишь бесцельно слоняется, желая как можно быстрее потратить время. Теперь она понимает, почему брат периодически жалуется на медлительность всего происходящего и то, как медленно течет время. Слишком медленно. Он прав. Без него она ощущает себя не в своей тарелке. И избавиться от этого мерзкого чувства можно только один способом. Недоступным ей. Обстоятельства смеются над ней, откровенно издеваются, наблюдая за тем, как она молча переживает все в себе, внешне оставаясь невозмутимой и равнодушной. А внутри буря. Буря, которая может разразиться, стоит только ее тронуть. Глубоко в ночи группа возвращается с какой-то операции. Ванда локтями расталкивает мутантов, пробивается вперед. И когда она видит Пьетро, чье лицо испачкано в крови, а одежда в какой-то непонятной субстанции неизвестного происхождения, внутри будто что-то падает. Она бросается к нему, обхватывает за шею и прижимается. Приходится подняться на носочки, чтобы было удобнее. — Все хорошо, — уверяет он ее. И голос у него такой спокойный, почти насмешливый. Как обычно. Это успокаивает. Хотя на самом деле успокаивает только его присутствие. — Я не имела ни малейшего понятия, где ты. — Честно говоря, я тоже. Издевается над ней. Снова эти усмешки, насмешки, подколы. Почему он такой непроходимый идиот? Не может быть просто серьезным, просто нормальным. Она привыкла к такому. Она не может именно без него такого — с этими вечными своими усмешками и сарказмом. Ванда чуть отстраняется и смотрит прямо в глаза ему. Уголок его губ ползет слегка вверх. Вот и что б она делала без него? Что бы она делала, если бы он не вернулся? Подумать об этом страшно. Она пытается вытереть кровь с его лица. Только сильнее размазывает. Остается надеяться, что это не его кровь. Ванда прижимается лбом ко лбу Пьетро. Ей хочется так много всего сказать, но делать этого нет никакой необходимости. Он и так понимает. Она говорит: — Не оставляй меня одну. В ответ никаких слов, только едва заметный кивок головы. И что-то накатывает изнутри. С горечью, со всем тем отчаянием, что пришлось пережить за день, она прижимается губами к его губам. Пьетро обхватывает ладонями лицо сестры и углубляет поцелуй. Впервые в жизни они не скрывают то, что их связывает. Даже не пытаются скрыть, целуясь на глазах у значительной части Братства Мутантов. Не так это тяжело и трудно. Наоборот. Будто стало легче. Им нет никакого смысла прятаться. Их отношения — их дело. Они всегда были только вдвоем против всего мира, всегда будут вдвоем. И реакция кого-то постороннего не имеет совершенно никакого значения. — Я тут кое-что вспомнил, — произносит Пьетро, когда их губы размыкаются. Ванда смотрит на него вопросительно, не произнося ничего вслух. Он говорит: — С Новым годом, — и усмехается. Еще один год, когда она почти забыла про праздник. Год, который отпечатывается в памяти очень ярко. Отпечатывается, как день, когда она едва не сошла с ума, думая, что потеряла его. Когда они перестали прятаться и притворяться, что являются друг для друга исключительно братом и сестрой. Когда не произошло ничего особенного и все же их жизнь развернулась чуть ли не на сто восемьдесят градусов. Ванда обнимает его, совершенно не обращая внимание на странный запах, исходящий от одежды. Пьетро в который раз убеждается, что праздник — это не все эти дурацкие символы и традиции вроде елки и гирлянд. Нет, это совсем-совсем другое. Праздник — это осознание того, что самое дорогое, что у тебя есть, рядом и будет рядом дальше. Что вы просто вместе. Можете радоваться какой-то ерунде и не думать о будущем хотя бы самую малость. Просто здесь и сейчас. В одном мгновении. В каждой доле секунды. А остальное может подождать.

III

Горы оберточной бумаги, разноцветных лент и бессмысленной всячины. Коробки, картонки, ножницы, степлер, блестки, карандаши. И среди всего этого Ванда. Пытающаяся упаковать подарки, завернуть или просто придать им более-менее праздничный вид. Все это выглядит ужасно смешно. Совершенно непривычно, особенно если учитывать, что чем-то подобным она занимается впервые в своей жизни. С торможениями порой бывают серьезные проблемы. И в этот раз Пьетро спотыкается о развернувшийся рулон оберточной бумаги, валяющийся на полу в куче всей этой праздничной бессмыслице. — Может, меня тоже завернешь во что-нибудь? — насмешливо спрашивает он, протягивая сестре одну из гирлянд, зацепившуюся за ногу. Ванда дергается от неожиданности, поднимая выше ножницы, которыми тщетно пыталась отрезать все ровно. Пьетро тут же выхватывает из ее рук эти самые ножницы и оказывается по другую сторону от нее. — Тебе в детстве родители не говорили, что это не игрушка? Просто мне-то точно говорили, а они у нас одни на двоих вроде как были… — Ты напугал меня, — выпаливает Ванда и швыряет в брата ту самую гирлянду, что еще мгновение назад он ей протягивал. Не попадает, конечно же. — Вечно ты уворачиваешься. Ее губы расползаются в широкую улыбку, а потом она заливается смехом. Он молниеносно оказывается рядом с ней на полу и с хитрой улыбкой протягивает ножницы. Доволен собой. Еще бы! Как будто она сможет попасть в него чем-то, если он не захочет. Ванда тянется за ножницами, но он дергает руку назад, не позволяя ей даже дотронуться до них. В ее глазах загорается азарт. — А ну отдай, — в перерывах между приступами смеха произносит она, пытаясь вырвать ножницы у него из рук. — Пьетро, дай сюда. Я же не успею ничего упаковать. Она ловит его взгляд. Вечно этот взгляд! Знает же, что у него преимущество. Знает и пользуется без зазрения совести. Подтрунивает над ней, издевается. В глазах чертята танцуют. И самое главное — никак не уступает. Ему нравится ее дразнить. Ванда практически залезает на Пьетро сверху, пытаясь заполучить желаемое. Они слишком близко. Если для них вообще есть понятие «слишком близко». И тогда она решает воспользоваться запрещенным приемом — приникает к его губам, будто бы абсолютно забыв о ножницах. Он поддается на провокацию, отвечает на ее поцелуй, но стоит ее ладони двинуться в сторону ножниц, Пьетро сразу же убирает руку в сторону, не оставляя сестре ни малейшей возможности. — Думала, я не замечу? — с лукавой усмешкой спрашивает он. — Вынужден расстроить: рефлексы никуда не делись. Ванда молча протягивает руку ладонью вверх и поджимает губы. Ждет, когда он отдаст сам. Неужели не наигрался еще? Пьетро переводит взгляд с ее ладони на лицо и обратно. И все же сдается. Он говорит: — Ладно, — и протягивает ножницы, — только ими не кидайся. Ты же ведь знаешь, как с ними обращаться? В ответ она локтем тыкает его в бок. Взгляд такой серьезный, чуть ли не с упреком, а губы улыбаются. Если бы она всегда была такой, тогда и был бы настоящий праздник. Но хорошо, что хотя бы сегодня можно не думать обо всей этой супергеройской чепухе, которая временами сидит у него в печенках. Почему только временами? Почти постоянно. Он вообще согласился пойти в Мстители исключительно ради нее. Потому что она подумала, что у них появится шанс найти свое место. А его место рядом с ней — вот и все. Пожалуй, это их первый настоящий Новый год. Вроде как правильный праздник. Елка, подарки, с которыми Ванда воюет, по-другому это не назвать. Все странно и непривычно. Но если Ванда хочет подарить детям в городе подарки, пусть развлекается. Пьетро просто крутится рядом, скорее мешая ей, чем помогая. — И в чем смысл? — спрашивает он, разбирая разные ленты и бумагу. — Вот скажи мне: в чем смысл? Абсолютно бессмысленное занятие. Заворачивать подарки, тратить на это несколько часов, чтобы потом кто-то сорвал обертку за пару секунд. Бессмысленно! Она качает головой и сдерживает смешок. Забирает у него из рук бумагу и отрезает необходимое количество. — Зачем искать смысл в праздниках? — говорит Ванда в ответ. — Я никогда не упаковывала никому подарки… — Я тоже, — не дает ей закончить Пьетро. — И не стоит начинать. Пустая трата времени. Вслух сестра ему больше ничего не говорил. И лишь в который раз про себя замечает, какой он циничный. Ведь идея праздника не в том, чтобы искать в нем смысл. Идея в том, чтобы радоваться каждой мелочи и радовать других. И уже одно то, что он сидит рядом и старается не мешать ей, является очередной бессмыслицей, заставляющей улыбаться. Именно для этого и нужны праздники. Завернуть абсолютно все, что ей так хотелось, Ванда не успевает. Время давно перевалило за полночь, и она совершенно не замечает, как засыпает на боку у брата. Когда Наташа Романофф ночью обходит базу, ее глаз предстает крайне странная картина: Пьетро — циничный и саркастичный Пьетро, считающий всю эту проволоку с бумагой и бантами пустой тратой времени, — заворачивает оставшиеся подарки, пока его сестра спит рядом на софе, на которую он ее заботливо уложил. Картина крайне абсурдная, если не знать подоплеки. Да даже если хоть немного подумать, задуматься о происходящем, то все сразу становится понятно. Для него это все такие пустяки, абсолютно ничего не значащие и глупые вещи. Но главное, что Ванда счастлива. Счастлива, когда снег падает на волосы и на лицо, а дети сначала с опаской, а потом все более и более оживленно, радостно принимают подарки из ее рук. А он лишь стоит в стороне и молча наблюдает за всем этим. Они разные, но именно поэтому нужны друг другу. Они никогда не произносят этого вслух, но на самом деле любят друг друга. А не говорят, потому что боятся. Боятся потерять важное, дорогое любимое. Они говорили родителям, что любят их. И вот теперь родители мертвы. Они просто не могут сказать друг другу, что любят. Но это никак не меняет то, что они чувствуют. Под конец, когда все подарки розданы, Пьетро подходит к сестре. У нее глаза от счастья светятся. И улыбка с лица не сходит. — Ну как? — задает он один-единственный вопрос. — Просто чудесно. Он тянет ее ближе к себе, плотнее запахивает ее шубу. И смотрит прямо в глаза. Так, что сразу становится хорошо и комфортно. Тепло от одного только взгляда. Ванда знает, что взглядом можно согреть. Так, как ничем другим. — Когда ты уже научишься одеваться? — делано серьезным тоном спрашивает Пьетро. — Под этой шубой почти ничего нет. — Предпочтешь и ее снять? — усмехается Ванда. Теперь ее очередь дразниться. И улыбается так хитро. Пьетро закатывает глаза, всем своим видом дает понять, что в подколах она с ним не сравнится, как бы ни пыталась. — Ну не при всех же, — отвечает он. — Тем более, что при такой погоде ты точно простудишься. Смотри, я уже могу видеть твои сопли. Она заливается смехом и слегка ударяет его в грудь. — Фу, Пьетро! Мерзость. Он фыркает: — Ходишь почти голая, а как твои же сопли, так мерзость. А потом мне еще сидеть с тобой, отпаивать бульонами. Ну уж нет. Лечиться будешь сама. Ванда смотрит на него и продолжает улыбаться. Он не меняется. Что бы с ними ни происходило, через что бы ни приходилось пройти, он всегда остается таким. Всегда рядом, всегда смотрит на нее так, как никто другой. Заботится. И не отпускает ее руку, когда она сильнее всего нуждается в его поддержке. Не отпустит. Никогда не отпустит. Она может не знать, что будет с ними завтра, но она уверена, что он неизменно будет рядом. И это самое ценное. Самый дорогой подарок, который она могла получить, ей уже давно подарили. — Хватит ревновать, — произносит она, после того, как он высказал все, что хотел. — Просто заткнись и поцелуй меня. И он целует.