Законное право

      - Ну, здравствуй, красная чума, - голос Феликса полон вкрадчивых, шипящих ноток. Еще несколько столетий назад эти интонации сулили верную смерть, и Россия невольно передергивает плечами.       - Здравствуй, - растерянно тянет Брагинский, с интересом разглядывая гостя. – Никак на задушевный разговор явился?       - Почему же, - Лукашевич изящно выгибает бровь. – Я честь по чести пришел требовать сатисфакции.       - По гонору ты сатисфакции требовать пришел, - Россия фыркает. – И что на этот раз?       - А нам разве нужен повод?       - Нужно же соблюдать приличия.       - Полно лицемерить, мы втоптали все приличия в грязь века назад, - Феликс щурится. – Ну же, Россия, не стесняйся… Все свои.       Брагинский готов расхохотаться. Видела бы это просвещенная Европа!..       К счастью, не увидит. Но зрелище и впрямь красивое, а потому невольное восхищение заставляет удержать улыбку.       Феликс прекрасен. Редко когда страна принимает облик, что по-настоящему соответствует ее духу, это очень опасно. Вот так, без масок, явить самое себя… На такое идут только перед самым верным и добрым другом. Или – перед заклятым врагом, врагом столь давним и не менее верным, что и скрываться-то смысла нет.       Феликс Лукашевич, гордец, каких поискать. Несостоявшаяся империя, добровольно принявшая на себя тяжкий крест… Как он там про себя говорит? «Христос народов»? Страна, своими страданиями искупающая все грехи человечества?.. Возможно. А сейчас в это особенно верится.       От привычного придурковатого Польши, знакомого всем и каждому, и следа не осталось. Гламурные тряпки сменил сияющий доспех, а за спиной хищно ощерились перьями белые крылья. Нет, не те крылья, что носила польская кавалерия, а – настоящие. Почти что ангельские. Феликс действительно похож на ангела-воителя, даже меч в руках ослепительно сияет, высекая в глазах своего хозяина искры. Но острие опущено в землю, а сам рыцарь света где-то оставил шлем.       Значит, не на битву пришел.       - Налюбовался? – беззлобно поддевает Польша. – Не тяни, Россия!       Лукашевич невольно замирает, когда Брагинский делает шаг назад и слегка разводит руками. Он тоже умеет вставать в красивые позы и тоже умеет очаровывать. Видел ли кто из ныне живущих стран, что скрывает опасное фиолетовое сияние, рвущееся наружу в минуту гнева? Пожалуй, только Феликс и видел. В такие моменты Россия всегда на грани, а сейчас дает себе волю – фиолетовое пламя на миг его окутывает и опадает, открывая, наконец, то самое сокровенное.       И если Феликс гордо носит доспех Средневековья, то наряд Брагинского куда древнее. Одежды длинные и темные, украшенные узнаваемой серебристой вышивкой. Похоже, что и не нить это, а самый настоящий иней, - Польша давно подозревает, что родство с Морозом далеко не формальное. Мех горностая – и демонстрация богатства, и характерная метка севера. И, конечно же, обруч из черненого серебра, украшенный крупный александритом, камнем, что меняет оттенок на свету, символом одиночества и печали.       - Приветствую, князь севера, - загробным голосом вещает Польша и тут же отхватывает снежок в физиономию.       - На себя оборотись, рыцарь печального образа! Чего пришел-то?       - Побыть собой, - Феликс пожимает плечами. – А какой же рыцарь без достойного противника?       - Тебе войну объявить, что ли?       - Ага, объяви, - Лукашевич фыркает. – Начнешь Третью Мировую.       - А она уже идет, - Брагинский пожимает плечами. – Вопрос в том, кто поднесет спичку к Европе.       - Победителей не судят, - Польша грустно улыбается. Увы, Европа ослепла, а это уже приговор истории.       - Не провоцируй, я второй заезд к Берлину не осилю, - Россия разводит руками. Становиться палачом из жалости ему совсем не хочется. - Сам понимаешь, танки ржавые, ракеты не летают, армия – не будем о грустном…       - Сначала ты убиваешься о своем плачевном состоянии, а потом удивляешься, чего тебя всерьез не воспринимают! – Феликс снова улыбается, на этот раз не без ехидства.       - Ты-то воспринимаешь, - Россия опять пожимает плечами. – И постоянно переубеждаешь меня в обратном. Кстати, что там мои злобные спецслужбы в очередной раз учинили?..       - Вот сам и узнавай, - Польша морщится. Привычку своих политиков во всем обвинять соседское ФСБ он сильно не любит. Равно как не любит привычку России вслух читать польские газеты и счастливо ржать, интересуясь, на какую дату назначено «встречное танковое сражение на Висле» или «оккупация Варшавы армией российской». А то ему, видите ли, еще конных водолазов экипировать и алтайскую бронетанковую дивизию МВД перебрасывать. Своим ходом через Сибирь, естественно. Вдруг не успеет?       Они молчат, любуясь холодными зимними сумерками. В небе вспыхивает аврора, заставляя александрит в обруче загадочно мерцать. Феликс только качает головой. Россию он ненавидит – есть, за что. И так же искренне восхищается закадычным врагом – хорош, ничего не скажешь! С таким затаенным восторгом вглядываются только в бездну… И не раз бездна обращала свой взор на самого Феликса. Польша падал на колени, захлебывался кровью, гнулся, но так и не сломался. И даже пару раз держал в руках сердце пресловутой бездны, - Лукашевич фыркает, запрокидывая голову и открывая горло. На котором тут же смыкаются холодные пальцы.       - Я тебя не понимаю, - искренне говорит Россия, встречая полный сумасшедшего веселья взгляд Феликса. – Называешь меня врагом и сам подставляешься под удар. Не мазохизм ли?       - Хотел бы убить – давно бы убил, - парирует Феликс. – Даже придушить толком не можешь…       - Опять провоцируешь.       - Рано или поздно – сорвешься.       - Зачем тебе это? – Россия снова отходит назад.       - Это мое законное право, - улыбается Феликс. Улыбка переходит в оскал: - Мое, Россия, законное право!       - Доставать меня?       - Напоминать тебе, кто ты есть, исчадие!       Исчадие откровенно смеется.       - В очередь, Лукашевич, тут и без тебя напоминателей хватает!       - И как, интересно соглашаться с дурацкими стереотипами?       - Ты прав, - Россия вздыхает. – Неинтересно.       В ворохе обвинений очень легко забыться. Нет, Россия признает, что он далеко не ангел воплощенный – и воевал, и предавал, и стирал с лица земли. Рачительным хозяином его тоже не назвать, бардака хватает, да и амбиции порой так наружу рвутся, что удивительно, как вообще жив остался после своих очередных эскапад. С песнями и матом на Константинополь, привинтив к ладьям колеса? Да раз плюнуть. Бунтует Новгород? Сжечь Новгород! Не хватает земель? Плевать на плодородный юг, айда Сибирь осваивать! Взлететь выше неба и рухнуть так, что кровью зальет весь континент. Из крайности в крайность, без продыху и без сомнений! И к черту все границы, когда душа требует бескрайности, приключений и жаждет прорвать само мироздание. Из любопытства. А что там, дальше?       Верная смерть?.. Грех не сунуться!       И как-то уже все равно, чья кровь капает с рук – своя ли или чужая…       И как-то очень легко верится во все обвинения. Вроде же со стороны виднее, не так ли? И хочется уже признать – да, ребята, вы правы, только менять что-либо поздно, а значит, есть у России то самое законное право на самые лютые злодеяния. Ведь именно этого от России и ждут, верно?       - Не верно, - тихо сообщает Польша. – В корне не верно.       - Почему же?       - Запад жаждет порядка, - певуче говорит Феликс. – Своего, но – порядка! Востоку по душе вселенское равновесие. А тебе, как видно, достался первобытный хаос, способный породить что угодно, от чудищ до спасителей. Вот это и есть твое законное право, Россия.       Лукашевич снова запрокидывает голову – знает, что на этот раз его не тронут. И смотрит в небо, на пляшущую аврору, на холодные звезды. Иные не замечают, а он – видит. Буквально кожей чувствует, как здесь схлестываются и переплетаются седая древность и еще не рожденное будущее.       Из глубины веков, из мрачных темных лесов, со дна озер и позабытых могил все еще слышны протяжные песни глухой старины. Болота все еще хранят языческих идолов, что были сброшены со своих постаментов с приходом на Русь христианства. Знали ли люди, что делали? Почти забытые теперь боги скрылись с глаз в трясине и… навеки там остались. Рядом выросли церкви, но под ногами все равно лежали – и лежат – они.       Аврора в небе сверкает красным. Лукашевич готов поклясться, что этот алый цвет не преломление света в атмосфере, а отблески пожарищ. То ли древний Новгород полыхает, то ли Москва перед Наполеоном.       В лицо бьет холодный ветер. Могильный холодный ветер, пропахший смертью, ужасом и отчаянной надеждой. Уж не с Ладожского ли озера? Или, быть может, с Волги? Феликс не очень разбирается в этой беззвучной симфонии. А вот Россия чувствует прекрасно и невольно хмурится.       - Волоколамск, - лаконично поясняет он.       - Двенадцатого?       - Сорок первого.       Ах, да… Сорок первый. Лукашевич невольно ежится. Страшный год для России, он нескоро выветрится из людской памяти. До сих пор эхом разносятся по полям отгремевшие сражения, и до сих пор нет-нет, да уткнется в спину пристальный невидимый взгляд. Хорошо, хоть не штык, павшие солдаты все еще стоят на боевом посту и изредка о себе напоминают. Сами-то русские лишний раз на их могильники боятся сунуться… И не разобрать, что в этом страхе большего – то ли уважения перед павшими, то ли знания, что эти павшие имеют и свое законное право повоспитывать зарвавшихся потомков.       И уж лучше не знать, какими методами.       Живые соседствуют с мертвыми. Прошлое, настоящее, будущее – как единое целое. Под фундаментом церквей – языческие идолы. Дичайший, но гармоничный конгломерат…       Это и есть – хаос. Материя, в которой существует абсолютно все. Неустойчивая, этого не отнять, опасная, непредсказуемая, но – необходимая. Вечное движение, задающее динамику и не позволяющее порядку закостенеть в своей идеальности. Крайне разрушительная субстанция, которой волю дай – и сомнет к чертям все мироздание. Не от того ли Россия вечно косится в сторону Европы? Естественный противовес, закономерное спасение и вечный враг в одном лице.       Занятно, но они, кажется, теперь решили поменяться местами.       - Они поймут, - неуверенно говорит Брагинский, бросая взгляд на западные границы. – Должны понять.       - Не поймут, - отрезает Польша. – Знают, но не осознают, видят, но не помнят… Кроме Англии, быть может.       - Тогда это многое объясняет.       Конечно, сами страны – не есть живое воплощение таких философских понятий. Но мир живет по своим законам и рано или поздно приходится примерять на себя более глобальные роли, нежели привычные геополитические. Людям в принципе свойственно мечтать масштабно. Тем более им, странам.       Просто иногда в этом можно признаться. И совсем необязательно наедине с самим собой – закадычный враг тоже достойная компания. Не будь хаоса – не было бы и порядка. И не было бы того, кто принял бы на себя нелегкую долю вечного пограничника между ними. Судьба незавидная, на самом деле, но Феликсу нравится – не каждому хватит смелости дразнить медведя, и не каждому хватит стойкости раз за разом восставать из пепла.       От снежка в спину Россия легко уворачивается, но тут же огребает искрящейся холодной россыпью в лицо.       - Квиты, - спокойно признает он.       Наверное, Польше бы больше подошел образ вечного Феникса, чем идейного крестоносца, да еще и с крыльями за плечами. Но тут Лукашевич согласен с Россией: если нет величайшей Идеи, то жить скучно и вообще неинтересно. И в этом Феликс видит свое предназначение и законное право: стоять на страже между хаосом и порядком, напоминать порядку, что хаос не дремлет и не давать хаосу застыть в упорядоченности. И в очередной раз приносить себя в жертву, окупая собственной кровью… да не грехи даже. А само право этого мироустройства быть.       Европа смеется над Польшей. Ехидно хмыкает и сам Россия, глядя на потуги закадычного врага влезть в большую политику. Но все это – чистейшей воды мишура, пыль в глаза, дань человеческим амбициям. А вот над тем, что скрывается под мишурой, Россия никогда не смеется. А Европе об этом знать не дано.       Потому, что не видеть в упор – тоже законное право тех, кто пока называет себя порядком.