i appear missing

Иногда Миллер привозит с очередного задания очередную жестяную коробку редкой крепости сигар для него, для Снейка - и непременно выберет коробку покрасивее, расписанную цветами, слонами, ярко размалеванными девушками. Снейку нравится эта его любовь к винтажному барахлу с блошиных рынков, канареечно-медным лампам, высушенным змеиным погремушкам, фальшивым вуду-алтарям, помутневшим виниловым пластинкам, которые он так никогда и не слушает. Снейку нравятся даже неизменно неудачные попытки Миллера сварить кофе по утрам. Нравится и то, что Миллер каждый раз остаётся у него теперь до утра, не выскальзывает больше из-под нагретых их общим теплом простыней и не возится в темноте, нащупывая на полу брюки, чтобы потом быстро поцеловать Снейка у дверей и прокрасться к себе по особенно предательски гулким на рассвете железным настилам коридоров и переходов - поздно скрывать, поздно и незачем. Когда сам Снейк возвращается с заданий, для Миллера он ничего не привозит, но это не важно. Вернувшийся Снейк пахнет пылью, бинтами, чужой запекшейся кровью и железом - тяжёлый осязаемый запах, оседающий в носоглотке с первого вдоха; если бы у запаха был цвет, этот запах был бы торжествующе-багровым, илисто-черным и вымученно-охряным, как иссушенная солнцем степная земля. Миллер обнимает его прямо на вертолётной площадке, тычется носом в шею, вдыхает глубоко, как будто всего целиком вдыхает, и его лопатки под руками Снейка вздрагивают, как будто он силится стряхнуть с себя - с них обоих - чужие взгляды. В последнюю их вместе проведённую, бесценную ночь перед атакой на базу они трахаются особенно неистово и отчаянно, как будто оба уже знают, что это конец - как минимум, на ближайшие девять лет. Миллер не кричит, он разучился кричать вслух от чего бы то ни было уже очень много лет назад, но каждого прицельно верного движения Снейка достаточно, чтобы выгнуло в пояснице, чтобы плечи расправились до влажного костяного щелчка между лопаток, - все заученное и выверенное и безошибочное - и движения, и ритм, широкие горячие ладони Снейка гладят талию, а бёдра у Снейка как железные, когда прижимаются к его бёдрам сзади. Миллеру нравится Снейк, весь, безусловно. Нравится тяжелая горячая ладонь Снейка, которая ложится ему на шею, когда Миллер стоит перед ним на коленях, нравится, как Снейк бессознательно перебирает его волосы во сне и бормочет что-то ему в затылок. Миллер даже привык к тому, что Снейк может внезапно встать с кровати и улечься на пол - у него болит спина, и он говорит, это помогает, только на время, конечно же. Вот и сейчас Снейк лежит на полу, тихий и расслабленный, задумчиво смотрит в потолок и отрывает с нижней губы кусочки засохшей кожи. Миллер снова им любуется, как любовался с самой первой встречи - ещё врагами, как невольно любуется каждый раз, когда видит, потому что Снейк - весь Снейк, все его строение и существование отзывается в Миллере то ли идеальной химической реакцией, чистейшей и выверенной, какая бывает только в эталонных учебных примерах, то ли радостным искристым импульсом штекера, нашедшего подходящий разъём. Миллер, счастливый и затраханный до зыбкой дрожи в коленях, переползает с кровати на пол - поближе к Снейку - и восторженно, взахлёб целует его пониже уха, давясь собственным пересохшим языком, и не знает, что целует его так в последний раз. Где-то в груди, кажется, похрустывают и щёлкают больные усталые механизмы. Миллер ещё не знает, сколько алкоголя понадобится ему после, чтобы не думать об этой ночи, возведённой в их степень и приведённой к одному на двоих знаменателю - о всех остальных их ночах, конечно, тоже, но эту, последнюю, память Миллера с особенной, самоубийственной жестокостью отпечатает в нем в самых мельчайших деталях - и тогда фантомная боль отнятого у него на следующие девять лет Снейка окажется ничуть не слабее фантомных болей в отсутствующих руке и ноге.