Если бы

Микки двадцать шесть и он не верит в чудеса. Вообще, он никогда особо не верил в такое дерьмо, как «чудо», но сейчас это просто обострилось и показало себя во всей красе. И не то чтобы Микки это сильно расстраивало. Микки отсидел три года в тюрьме, но не жалеет об этом. Во-первых, потому, что осознанно сделал то, что сделал, а во-вторых, терять ему было в любом случае нечего. О невеселых годах за решеткой напоминают, разве что, только несколько небольших шрамов на левом предплечье и практически исчезнувший белый рубец на лбу. Его чаще всего не видно за волосами, но Микки думает, что не особо бы переживал, даже если бы люди его видели. Сейчас Милкович таксист, работающий в любое время суток (чаще ночью), и гомофобный гей. Правда, о том, что он гей знал только один человек, но, к сожалению (или к счастью), он сейчас мертв, так что… - Эй, Милкович, - Микки смотрит на одного из подвыпивших знакомых-таксистов. Макс или Луи?.. Кажется, братья-близнецы работают как Бог на душу положит. Но Микки не зацикливается на этой мысли, потому что его только что разбудили. - Блять, Милкович, проснись и пой, - парень начинает злиться, и Микки раздраженно распахивает дверцу автомобиля. Холодный воздух кусает оголенные руки и лицо, а ветер треплет отросшие за последнее время волосы. Они лезут на глаза, и парень морщится. - Какого хуя прицепился ко мне, Макси? – насмешливо тянет Микки, глядя на сережку в ухе парня. Тот на мгновение вспыхивает, словно слова Милковича что-то разбудили в нем, но потом резко успокаивается. Хотя желваки на лице выступают уж очень явственно. Микки смешно. - Так что? - Возьми сегодня одного парня себе. В каком-то ресторане гуляли, - Макс хмурится. Его голос срывается постоянно и это раздражает Микки. Хотя, в этом парне его раздражает буквально все, начиная темно-рыжеватыми, выкрашенными в дебильный черный цвет, волосами и заканчивая уж чересчур пидорскими замашками. Но деньги сейчас нужны позарез, так что Микки буквально загнали в угол. - И куда ехать? – причин, по которым Макс не может сам поднять свою задницу и доехать до места, Милкович не узнает. Они ему нахер не нужны. - Вот, - парень определенно радуется. Покрасневшими от холода пальцами Макс протягивает смятую и исписанную бумажку. Микки морщится, но забирает её, бегло просматривая адрес. Вот же блять. - Это в пизде города, Макси, - Микки злится. Ему не улыбается пиздовать черт пойми куда посреди ночи. Вот только он уже взял заказ и пути к отступлению просто перекрыты. - А ехать до его дома еще дальше, - Макси злорадствует, и Микки, если говорить откровенно, понимает его. Растягивая губы в самой нормальной из своих улыбок (потому что Милкович откровенно не помнил, каково это - улыбаться), а потом сминает чертову бумажку в руках и без лишних слов залезает в машину. Мчаться по пустому городу, то и дело вспыхивающему тысячей блядских ярких огней, словно шепчущих о конце твоей никчемной жизни - это то, что Микки любит. Он выжимает из своей детки практически двести километров и на какое-то время его захватывает чувство драйва и кровь бурлит в жилах. Сердце стучит где-то в горле, и черный город вдруг обретает ослепительную яркость. Микки нравится это. На месте он оказывается быстрее обычного. Наверное, адреналин в крови (или же просто чистой воды безумие) гнал его вперед с такой скоростью. Несколько долгих секунд Микки сидит на месте, переводя дыхание и попутно слушая собственный пульс. Раз, два, три. Если сердце внезапно остановится – всем легче, в том числе и самому Милковичу. На заднем плане смазано играет радио с какой-то заезженной композицией, но Микки глубоко похуй на это. В ушах до сих пор шумит. Надо только забрать какого-то очередного долбоеба с кучей бабла, отвезти его в золотой особняк, а потом можно будет спокойно курить либо в своей пиздец какой уютной квартире со сломанной кроватью, либо на крыше той многоэтажки, где никогда не запирают выход наверх. В последний раз сделав глубокий вдох, Микки выходит из машины и смотрит на вывеску этого ресторанчика. Неплохой выбор, думает он. Совсем неплохой. Но вот когда из-за шикарных стеклянных дверей вываливается группа парней одного с ним возраста, что-то холодеет в груди у Милковича, и он практически готов наплевать на кругленькую сумму, на выговор от мистера Пиздоеблищенского (бедный Джонс, отстраненно проскальзывает в голове у Микки) и на прочие последствия. Потому что, черт возьми, почему этот блядский город такой маленький?! - Эй, ты приехал забрать нашего принца домой? – пьяный смех и непонятные слова перемешиваются в одно месиво, но Микки медленно и с расстановкой кивает. Переживем, думается ему. Тюрьму прошли, и это пройдем. Скорее всего, этот парень завтра на утро ничего и не вспомнит. Просто поездка. - Именно. Взгляд неминуемо перемещается на рыжего парня с пьяной улыбкой и таким отсутствием понимания ситуации в огромных зеленых глазах, что Микки злится. То ли на себя, то ли на это недоразумение. Хотя это все не имеет значения. Словно сбить кошку и поехать дальше: никаких последствий, кроме собственной моральной оценки и самобичевания. - Это Йен, - друзья насильно усаживают того в машину, и на языке у Микки противно крутится фраза «уж кому, как не мне знать это». Но Милкович исправно молчит и старательно натягивает улыбку. Боже, какой это все-таки беспросветный пиздец. Можно сразу же повеситься в комнате напротив, все равно никто, кроме парочки алкашей, там не живет. Вопрос о том, какого хуя именно с ним, Милковичем, случилась подобная херня спустя практически восемь лет с их последней, пиздец какой приятной, встречи, вертится на языке. Микки хочется откровенно поговорить с Богом, а потом плюнуть ему в лицо и отправиться в Ад, потому что, он точно знает это, Ад, в отличие от этого самого Бога, точно существует. - Просто не изнасилуй дверь этого чувака! – орет какой-то парень из их небольшой компании, и Микки вновь оживает. Конечно. Йен Галлагер в его машине. Йен Галлагер в его машине и ему, Микки, надо отвезти его домой. Йен Галлагер в его машине и ему, Микки, надо отвезти его домой и постараться случайно не убить по дороге. Йен Галлагер… Мысли Милковича обрываются, когда он садится за руль, а парень рядом начинает снимать с себя куртку. Он бормочет что-то вроде «хуевые друзья», а потом с детской непосредственностью смотрит на Микки. Просто пиздец. Милкович сосредоточенно вжимает педаль газа в пол. На языке миллион вопросов, которые были и останутся строго при нем, начиная банальным «какого хуя тогда произошло» и заканчивая «как ты сейчас». Но вот только жизнь – это не конвейер сладостей и радужных пони. Жизнь – беспросветная выгребная яма дерьма, которая только и делает, что культивирует блядские проблемы, от которых застрелиться хочется. Поэтому Микки молчит. К запаху алкоголя примешивается что-то еще. Едва уловимое и тонкое, но в мозгу Милковича кто-то услужливо подсказывает: что-то цветочно-ягодное. Тишина разбавляется глубоким вдохом Йена. И уже от этого Микки хочется взвыть и на полной скорости врезаться в столб. В электрический. Чтобы уж наверняка. Но вместо этого он наоборот немного снижает скорость, надеясь, что эта легкая ненавязчивая тишина сохранится до конца поездки. Просто молчи, Йен, молчи, блять. Хоть раз сделай это и промолчи. Не возвращайся сюда. - Ты похож на парня, которого я любил. Слова получаются вязкими и пиздец какими самоуверенными, но Микки пробирает дрожь. Он ненавидит весь мир вокруг сейчас, начиная с Макса и заканчивая самим Йеном. Молчание – не его прерогатива. - Очень рад, - зачем-то отвечает Микки, тут же посылая себя нахуй за это. А вот Йен, кажется, радуется неожиданному разговору спьяну. Хотя, как знать. Может, это Милкович просто такой удачливый на разговоры с Йеном Галлагером. Хотя так всегда было. - Он был просто охуенным. Вот ты влюблялся когда-нибудь? – Йен пьяно хихикает, а потом отвечает за напрягшегося Микки: - Конечно, нет. Я же говорю, похож. Но я его все равно любил. Пауза не похожа на что-то нормальное. И нет, Милкович не хочет узнать, что было дальше. - Хотя нет, - бестолково тянет Йен, - он любил меня, это я точно знаю. Самодовольный пидорас. Микки сжимает челюсти и старается не моргать лишний раз. В глаза точно песку насыпали. - А потом произошел пиздец, - Галлагер взмахивает руками, словно пытаясь показать масштабы. Но Микки и без того все помнит. Без напоминаний и прочего дерьма. Кажется, это было еще до предпоследней отсидки, когда он чуть не прибил Сэм. Милкович незаметно кривится. Жаль, что не прибил, блять. - И я его потерял. Микки знает, что в этой фразе нет ничего, кроме того, что Йен просто потерял его из виду. Но ему бы хотелось чего-то, чего в этих словах нет. Пиздец. Отправьте его обратно под горящий дождь, отправьте в тюрьму или бессонные ночи. Куда угодно, но подальше от этого человека. - Микки сидел в тюрьме, пока я болел, - теперь Йен говорит не так охотно, часто морщится или неловко двигает руками, словно забывая, где находится. Но потом все равно продолжает: - А потом вдруг раз! – Йен замолкает, и Микки молится, чтобы он не продолжал, - а потом раз и все. Не стало ни Микки, ни того Йена, которого он мог знать, - Галлагер придушенно смеется. Милкович думает, что это пиздец, как несправедливо. Они расстались. Даже не так. Они разломались. Исчезли, перестали существовать друг для друга, рассыпались и ушли в разные стороны. Чтобы все вернулось к какой-то странной встрече в салоне душного автомобиля? - Я любил его, - спутанно бормочет Йен куда-то в плечо Микки, пока тот старательно изображает внимательного водителя. - Наверное, и он любил, - срывается с языка Милковича. Йен как-то хрипло смеется. Болезнь не уходит незаметно, да, Йен? - Любил, - соглашается Галлагер, а потом как-то становится меньше, словно пытаясь посмотреть в глаза Микки. – Почему ты не можешь стать им хоть на один вечер? Милкович правильно думает, что вляпаться в дерьмо, связанное с Галлагерами, это навсегда. Поэтому Микки руководствуется тем, что уже давно потерян для нормального общества. А может, это дешевые сигареты так влияют на работу мозга. И уж точно не это дебильное слово «любил». Оно тут совершенно не при чем. - Могу, - говорит Микки, и его мир, старательно выстроенный вновь, но уже без Йена где-то поблизости, стремительно рушится в одночасье. Галлагер как-то бездумно улыбается: - Правда? И Микки надеется, что его голос еще не до конца звучит так, словно это то, чего он хотел и ненавидел последние восемь лет. *** Милкович знает, что это его квартира. Знает, что здесь разве что наркоманы только не обитают, да и то не факт. Но Йена это почему-то не интересует. Йена интересует голая шея Милковича и возбужденный член. Собственный или того же Микки – неважно совершенно. Йен целует того в губы совершенно неправильно. Как-то иначе. Кусается, вдавливает в стены, заставляя Микки лишь сдавленно стонать в рот Галлагера, а потом остервенело вновь и вновь целует его. Или не совсем его, но Микки не до философских размышлений. Эти поцелуи мокрые. Странные. Слишком громкие и рвано-быстрые. Но Микки нравится. О том, что Йен буквально трахает его рот своим языком, Милкович не задумывается. Вообще-то, трудно о чем-то думать, когда чужие, но такие знакомые пальцы грубо обхватывают твой член. Микки стонет, откидывая голову и больно ударяясь о стену позади. Но, Господи, как же ему плевать. Йен глухо рычит, беспорядочно впиваясь в кожу то на предплечье, то на шее, и оставляя дурацкие засосы, которые потом и мочалкой не сотрешь за вечер. Но Галлагеру будто нет до этого дела. Застиранная рубашка отлетает на пол, и Микки беспорядочно водит руками по накаченной груди Йена, пока тот стаскивает с себя и Милковича штаны. В глазах Галлагера только похоть, его тяжелое дыхание сливается с длинным вдохом Микки, когда они вновь целуются словно какие-нибудь звери во время течки. Микки жарко и пиздец как хорошо. У него все плывет перед глазами, но это абсолютно нормально. Как и колом стоящий член Йена, упирающийся Милковичу прямо в бедро. Несколько мгновений и Микки уже лежит, утыкаясь лицом в подушку. Как же жарко. Галлагер не церемонится с подготовкой парня. Потому как, говоря откровенно, Микки не мог иногда не представлять, как Йен трахает его, когда бывал в ванной. Так что его анус неплохо разработан. И Галлагер чувствует это, когда первый палец практически свободно проскальзывает внутрь. - Какой хороший мальчик, Микки. Растягивал себя для меня. Милкович не думает, что они вроде бы как, даже имен друг друга не должны знать. Но точно ведь, сейчас Микки играет роль самого себя, а Йен собирается трахнуть незадачливого таксиста, представляя, что это Милкович. Какая трагикомедия. Но Микки не дают даже начать думать об этом, так как три пальца и немного смазки (Галлагер, оказывается, всегда все носит с собой) делают свое дело, и Милкович оказывается достаточно растянут. Йен входит медленно, давая Микки привыкнуть. Когда член входит до основания, Галлагер еще раз делает несколько неритмичных движений, словно неуверенный в своих действиях (хотя горячие руки на пояснице Микки говорят об обратном, и это, вообще-то, круто). - Давай уже, блять, - сдавленно шипит Милкович, и это действует словно тряпка для быка. Йен буквально втрахивает его в кровать. Кусает за лопатки, выводит языком на спине странные линии, но продолжает неритмичными быстрыми толчками вколачиваться в податливое тело Милковича. Тот жмурится, неосознанно прогибаясь в спине и пропуская член Йена еще глубже в себя. Парень глухо стонет, прижимаясь губами к влажным черным волосам на виске. Собственный член уже болезненно пульсирует, трется о хлопковые простыни, и Микки практически скулит. А Йен раз за разом попадает по простате, заставляя Милковича беспомощно подаваться назад бедрами, чтобы хоть как-то увеличить трение. - Как ты хочешь, чтобы я сделал? Йен резко замирает внутри Микки и руками придерживает того за поясницу. Вот же маленький ублюдок. - Вот так, - Йен двигает бедрами, и член парня входит в растянутую задницу Милковича слишком медленно. – Или так. Рваные толчки возобновились, и Микки неосознанно сжался вокруг члена Йена. Тот прикусил мочку уха Милковича, говоря какой-то бессвязный бред, о котором на утро и не вспомнит. Микки тянется к члену, потому что яйца наливаются бледно-синеватым, и это слишком. Трения между простынями и его стоящим членом катастрофически не хватает, и Милкович готов на все, лишь бы эта пытка закончилась. - Ты сам не коснешься себя, - бормочет Йен, грубо обхватывая своими пальцами член у основания и сжимая его. Милковичу хочется быть еще ближе, что бы пальцы Йена, двигающиеся в одном темпе с членом внутри него, не исчезали. Кажется, он окончательно сошел с ума. - Блять, - губы Галлагера смазано проходятся по виску парня, прежде чем его дыхание учащается. Толчки становятся более глубокими, и Микки несколько раз сжимается вокруг чужого члена, прежде чем Йен кончает внутрь парня. Несколько неритмичных движений, и Галлагер доводит парня до разрядки. Что-то буквально взрывается в голове у Микки, и он чувствует, как его тело сводит сладкой судорогой. В голове у Милковича что-то вроде глупой бестелесной пустоты, которая складывается лишь во фразу «только на одну ночь». И он, в общем-то, не против. *** С утра Микки просыпается первым и даже успевает выкурить пару сигарет перед тем, как Йен проснется. Горький дым, кажется, уже успел впитаться в стены и окна. Раздражает. - Ты куришь? – Галлагер говорит сонно, еще, видимо, не до конца поняв, кто перед ним. Секунда и он словно осекается: -…Микки. Это звучит немного странно. Собственное имя, сказанное с такой интонацией, не вызывает особого доверия. Как, собственно, и сама ситуация, так что волноваться особо не о чем. - Доброго, блять, утра. Микки нехорошо улыбается. Он пиздец как ненавидит такие моменты, когда кто-то из прошлого решает ногой вынести дверь в твою жизнь. А еще он ненавидит Йена, но только за то, что он не появился раньше. А может и за все сразу. Сложно так сказать. - Микки, - повторяет Галлагер совершенно севшим голосом. А потом трет глаза с таким выражением лица, что становится смешно. - Я не ночной кошмар, Йен. Микки скучающе затягивается и торопливо отворачивается к окну. Там и то приятней пейзаж, чем тот, что сейчас в его квартире. Намного интересней. Галлагер молчит. Либо переваривает полученную информацию, либо в его тупой голове пустота. Скорее всего второе, но Микки плевать. Уже плевать. Должно быть плевать. От подобных мыслей Милкович резко дергается и затягивается еще раз. Дым плывет по комнате какими-то причудливыми клубами. Молчание затягивается. Время уходит. - Что… - Йен явно останавливает себя от провокационных вопросов, - что у тебя нового? Вопрос звучит глупо, особенно учитывая, что Галлагер расположился на кровати у Микки без одежды, как старый добрый друг. Хотя, друзья обычно не втрахивают других друзей лицом в подушку. - За какой срок? – издевательски уточняет Микки, и Йен меняется в лице. Милкович хочет послать все нахуй и разобраться с тем, что произошло. Но одновременно ему хочется захлопнуть за Галлагером дверь и больше никогда не видеть его лица. - Микки, - мягко зовет Йен, и у него сводит желудок. - Нахуй, - грубо, но совершенно не нормальным, а каким-то сорванным голосом послал того Милкович. Ебучий Галлагер. Блядский рыжий пидор, которого Микки когда-то… - Мне жаль, Мик, - не меняясь в лице, говорит Йен. И Микки практически трясет. Он бы размазал этого парня по стене, а потом отскреб и выбросил из окна. Потому как «мне жаль»? И что это должно внезапно, блять, изменить? Восемь лет? Тюрьму? Видимые и невидимые шрамы? Его болезнь? Что, блять, такого несет ебаная фраза «мне жаль»?! - Похую, - Микки тушит сигарету о край подоконника, оставляя черный смазанный след, но возвращаться к кровати не спешит. Около окна как-то надежнее. Гораздо. - Как ты? – Йен любит тупые вопросы. Микки ненавидит отвечать на такие вопросы. - А как ты думаешь, блять? – насмешливо интересуется Милкович, выразительно глядя Галлагеру в его наглые глаза. Йен теряется. Кажется, Фиона все же убедила его принимать таблетки и теперь ему легче. Словно бы часть прежнего Галлагера. Вот только нихуя это не тот же Йен. Восемь лет врозь как бы намекают. - А что с Мэнди? – спрашивает Йен. В его голосе что-то знакомое, еще напоминающее детскую наивность, и Микки чувствует себя не слишком уверенно. Потом вновь достает сигарету и неспешно поджигает её. - Умерла, - спокойно говорит Милкович, затягиваясь, а потом как-то доверительно продолжает, уже заранее зная, что пожалеет: - Какой-то мудак её изнасиловал и убил. А потом этого мудака случайно сбил я. Вот и сел. Кровь отливает от лица Йена. Гребаные веснушки. Просто нахуй это все. Микки смотрит куда-то влево, сосредотачиваясь на солоновато-горьком запахе сигарет и дебильном цвете старых обоев. - Микки, я… - голос Йена звучит в какой-то другой комнате, вот в чем убеждает себя Милкович. И ему безумно хочется причинить Галлагеру еще больше боли. Так, чтобы она оседала чем-то металлическим на языке. Еще в голове просто невообразимая кутерьма. Если бы. - Захлопнись и пиздуй из моей квартиры, - практически ровно произносит Микки, а сам думает, что если бы Йен тогда не решил все за двоих, если бы он успел спасти сестру и не сел за (правильное) убийство, если бы… Эти «если бы» разъедают мозг тупыми предположениями и безумно раздражают. - Мик, просто давай поговорим. - Никаких разговоров. Ты уебывашь, я живу дальше. Йен молчит. Возможно, молчание – это лучшее, на что он сейчас способен. Да и вообще лучшее, что Галлагер делал за двадцать шесть лет своей блядской жизни. Взгляд Йена медленно переходит на шею и там же останавливается. Хотя, учитывая, что кроме парочки удивительно живописных засосов там и несколько шрамов, остается под вопросом, на что Йен с таким живым интересом смотрит. - Я не уйду. - Либо так, либо я спущу тебя с лестницы. Микки больше не шутит. Разучился как-то. А может повзрослел. Рано или поздно все взрослеют. Понял ли это Йен или нет - остается под огромным вопросом. - Скажи, Микки, - Милкович чувствует: Галлагер практически сдался. Это заставляет практически ликовать, и он даже смотрит Йену в глаза, практически уверенный в том, что последнее слово остается за ним. Но потом Йен блядский Галлагер открывает рот: - Если бы я тогда сказал, что люблю тебя и не убежал, решив все за нас, ты бы разрешил мне остаться? Блядское «если бы», пройденные пути, изъезженные и давно затертые до боли в пальцах воспоминания. Это «если бы» никогда не существует (если вы только не верите в параллельные миры, а Микки даже в Бога не верит, о чем это вы). Но что-то болезненно давит на ребра. Может, собственное одиночество, а может и незажившие шрамы, которые некому было лечить. Микки точно не знает, да и не хочет знать. - Да. Милкович ломает сигарету, как ломает себя, чтобы сказать это дебильное и неправильное в этих стенах слово. Если бы, если бы. Микки прикрывает глаза, а в голове настоящий балаган, паника. Хотя, паниковать уже незачем. Все, что могло произойти в его жизни, уже произошло. Кажется, самое время застрелиться. - Тогда… Если я скажу это сейчас, ты мне позволишь остаться? В голосе Йена осторожность и просьба. Что-то ломкое и совершенно не колючее. Знакомое и до черных точек перед глазами родное. Микки смешно. Смешно и отчасти больно. Остаться? Остаться где? В этой квартире? Да отсюда даже тараканы бегут, не то что люди. Йен, просто оглянись и пойми, где ты хочешь остаться, потому что такой же пиздец творится и в жизни Милковича, так что лучше тебе бежать. Микки истерично смеется. Тихо и как-то неестественно зло. - Я люблю тебя. Все еще, Микки. Ты позволишь мне остаться здесь? В голосе Галлагера упрямство. Детское и не по годам дурашливо-неправильное. Они просто два изломанных психа, Господи. Блять, Микки точно попал в Ад. Либо Йен сошел с ума, либо биполярное расстройство передается через сперму и Милкович тоже теперь болен. И Микки вновь смеется. Задушено и хрипло, слегка задыхаясь от выкуренных сигарет. Все еще отзывается эхом от стен где-то в его голове. Если бы у Микки не было его личного «все еще» по отношению к Йену, если бы Микки не был на сто процентов уверен в собственной невменяемости, то… Он бы не сказал блядского слова, как на свадьбе, словно связывая себя чем-то невидимым с Галлагером вновь, точно наступая на грабли в своей личной вселенной. - Да, Йен.