Макс всегда будет здесь.

Макс всегда будет здесь.

Моя комната - душный, замкнутый плен. Но я пытаюсь прорвать полиэтилен, Я это делаю снова и снова, Мне осталось всего два слова.

Здесь нет стен. Нет крыш и полов. Нет ни шумных рек, ни яркого солнца, что слепит глаза. Нет даже воздуха. Вакуум. Не рай и не ад. Бог и Дьявол? Их не существует. Есть лишь место, в которое Макс сама загнала себя. Место, в котором она вынуждена существовать, порхая в воздухе чем-то неосязаемым. Никто не видит ее, и никто не может сказать, что слышит. Макс привязана к Хлое невидимой нитью, которую так хочется оборвать, но сил слишком мало. Проходят дни. Проходят недели, а за ними месяца. Юная Колфилд вынуждена следовать за своей лучшей подругой и той, которая разрушила её жизнь. Ей противны мягкие пшеничные волосы Рейчел Эмбер, её голубые в глаза, в которые так любит заглядывать бунтарка. Макс не может закрыть глаз, когда они целуются так нежно и так чувственно, что хочется реветь. В вакууме нет слёз. Каждую ночь она вынуждена наблюдать за тем, как Хлоя и Рейчел, укрывшись от всего мира в мотеле, сплетают пальцы под громкие стоны. Как Рейчел пропускает сквозь пятерню голубые волосы подруги, с корней которых уже успела сойти краска. На месте Эмбер должна быть она, Макс Колфилд, задротка, живущая фотографиями. Это Макс должна прижиматься к груди Прайс, Макс должна шептать ей на ухо нежности, Макс должна смешно морщиться, когда бунтарка покрывает её шею и лоб поцелуями. Макс, не Рейчел.

В этот кокон из стёкол и рам Не проходит тьма или свет. Может, будет бабочка там, Может быть, может нет. Может, вырастут новые крылья Красота, доброта, И расправить их будут силы Может нет, может да.

Рождество они встречают вместе. Она, Хлоя и Рейчел. День рождения Хлои они тоже отмечают втроём. Правда, догадываются ли они, что за ними вечно следит Макс, та самая Макс, которую нашли на свалке? Наверное, нет. Прайс смирилась с гибелью подруги, как смирилась с гибелью Рейчел в той, правильной реальности. Иногда Макс удаётся вырваться из цепких оков времени и у неё получается подать знак Хлое. «Макс все ещё здесь», - в душевой, на стекле, запотевшем от горячего пара, Колфилд удаётся написать столь короткую, но важную фразу. Но Хлоя пугается, широко распахнув глаза цвета лазури. Она долго смотрит на злосчастную надпись и потом, мотнув мокрой головой, локтём стирает остатки прошлого со стеклянной поверхности. Порой Макс сбивает небольшие вещи, переключает каналы на телевизоре, легонько стучится в окно. Хлоя думает, что это – галлюцинации, побочный эффект от наркотиков, которые она так долго принимала. Галлюцинации, которые скоро пройдут. Рейчел звонко и радостно смеётся, хлопает в ладоши, когда Хлоя вручает ей небольшую клетку с синей птичкой внутри. С Макс. Существование в теле хрупкой пташки – единственный выход. Хлоя и Рейчел любят говорить ночами о прошлом. Макс, сидящая в клетке рядом с изголовьем кровати, лишь мотает синенькой головкой, да хлопает крыльями, что-то звонко чирикая. Но голоса… Голоса звучат так, словно кто-то сломал рацию и пытается что-то сказать. Хрипло, отрывисто, с шумами. Прошёл ещё один год. Или два. А может, десять лет?

Моя комната крепче, чем то, что в ней есть, Но я пытаюсь пробить прочную жесть. Я это делаю снова и снова, Но не могу пролезть.

Макс не может постареть и умереть. Но стареет её подруга. От синих волос не осталось и следа; их заменили светлые локоны, опускающиеся ниже острых плеч. Прайс остепенилась, повзрослела и на лбу её появилось несколько морщинок. Рейчел? Рейчел стала моделью. А что до Макс? Что до нашей глупой Макс? Синяя птичка умерла. Синяя птичка умерла, и она снова переместилась в мир, где ничего нет. Вновь существование без тела. Кажется, Колфилд уже смирилась. Смирилась с тем, что не может прикоснуться к любимой, что единственный способ подать весточку о своём существовании…. Проваливается с треском. Каждый раз. Она рядом с Хлоей, когда ту впервые хватает сердечный приступ. Рядом и тогда, когда впервые начинают болеть суставы. Хлоя Прайс, её девочка-бунтарка с синими волосами и глазами, в которых пляшут чёртики, – состарилась. Хлоя Прайс умирает в больничной койке от инсульта. Хлоя Прайс умирает от инсульта, а Макс…. Макс слышит рядом с собой раздражающий писк электроники. Он звучит не так, как раньше. Чётко, громко и ужасающе противно. В воздухе витает запах лекарств, но сил, чтобы открыть глаза, нет. Нос чешется, потому что в ноздрях торчит какая-то пластиковая трубка, а вены на руках чешутся из-за иголок, закреплённых медицинскими пластырями. Пытается пошевелить рукой, ногой, а затем – встать. Выходит плохо. Из пересохшего горла вырываются звуки, совершенно не похожие на человеческую речь. И, кажется, столь безуспешные попытки привлекли внимание. Руки, такие знакомые руки, обхватывают лицо, а в нос сразу ударяет запах сигарет и пота. Столь знакомые руки смахивают с её мокрого лба отросшую чёлку, проводят подушечками пальцев по впалым щекам и потрескавшимся губам. – Ты жива, – слышит она любимый голос, – не смей больше оставлять меня, слышишь? Я люблю тебя, Макс Колфилд, – бунтарка прижимает её к себе и она чувствует, как из глаз Прайс капают слёзы. Такие горячие, солёные и настоящие. Хлоя плачет навзрыд, шмыгает носом, трясётся, но не выпускает из объятий ослабшую подругу. «Макс всегда будет здесь», – возникает в голове шальная мысль и небольшого количества сил хватает, чтобы дотронуться до синих пережжённых краской волос.