Is Anybody There?

      Пруссия не любил стучать.       Он врывался. Он бил ногой в дверной косяк. Он кричал и размахивал руками над головой в триумфе.       Но он не стучал.       И для таких как Канада, который, вспоминая его манеры, прикусывал язык и опускал голову, это было почти так же тревожно, как и умилительно.       — Почему ты никогда… просто… не постучишь? — прорычал он, пикируя вниз, чтобы поймать коробку с яйцами, которые он бросил от неожиданности, когда хлопнула открытая задняя дверь, и Пруссия ворвался в дом.       В семь часов утра. Во вторник.       Пруссия опустил поднятые руки и опасливо спрятал язык за зубами, вместо того, чтобы поаплодировать. Он выглядел почти виноватым.       — Я, эм, я не люблю стучать.       Он упал на колени и попытался помочь, но лишь нервно мял яичную скорлупу на ещё более мелкие кусочки. Желтое и вязкое размазывалось по всей кухонной плитке.       — Я никогда не замечал, — ответил сухо Канада и оттолкнул его руки. — Почему?       Пруссия на минуту уставился на беспорядок.       — Это… — начал он и покачал головой. Его голос надломился. — Самый страшный звук в мире — это когда ты стучишься в дверь… и никто не отвечает.       Канада спокойно и очень, очень внимательно посмотрел на него из-за оправы очков.       Он мог представить себе сто раз, как Пруссия стучал и никто не отвечал ему. Когда ушёл Древняя Германия. Когда умер Фридрих. В годы войны, когда города горели, и он искал выживших. После войны, когда он был схвачен за берлинскую стену с Россией. Когда он потерял свой статус.       Когда он начал исчезать…       Канада опроверг всё сразу.       Он потянулся к Пруссии и провёл измазанными пальцами по его щеке, заправил его волосы за ухо и нежно, очень нежно поцеловал его. Мягко, нежно, с сожалением. Пруссия вздрогнул и настороженно наблюдал за ним сквозь бледные ресницы.       — Ладно, — выдохнул Мэттью. — Ладно, я все понял, ладно.