Не кровные

            — Не подходить! Я убью её! — орал этот псих. Лицо — как у бешеной мартышки: глаза навыкате, пасть оскалена. Сам — невысокий, но крепкий, сплошные натянутые нервы.             Лица заложницы почти не было видно: пряди светлых волос скрывали его, прилипая к мокрым от слёз щекам. Молодая девчонка-промоутер в белой блузке стояла себе у своей стоечки, предлагая продегустировать ветчину, а тут вдруг — шум, гам, пальба, и её хватает какой-то осатаневший мужик с пистолетом, прикрываясь её телом от полицейского спецназа. Весёлый у неё рабочий день выдался, нечего сказать.             Простреленная рука Славы горела болью, пропитавшийся кровью рукав лип к ране, а перед глазами стояла картина: застреленная женщина на полу, а над ней — кричащая девушка.             — Мама! Мамочка! — Её тоненький, надрывно рыдающий голос до сих пор слышался из отдела молочных продуктов.             Светлане уже ничем нельзя было помочь: судя по расположению входного отверстия, выстрел попал точно в сердце. Кровавое пятно расплылось на груди, пропитывая строгую «офисную» блузку. Карина, стоя над матерью на коленях, выла и тряслась, её длинные каштановые волосы свисали вперёд мягкими ухоженными прядями. Она ещё надеялась, что маму спасут врачи. Надежда живуча, даже когда её убивают выстрелом в грудь.             Вот тебе и сходили за покупками...             Не обращая внимания на рану, Слава прыгнула за витрину-холодильник с мясом. Там прятались от пуль, присев на корточки, продавцы. При виде грозного бойца в шлеме и чёрной шерстяной маске они испуганно задышали, прижимаясь к задней стенке холодильника, а Слава молча пробиралась туда, куда пятился стрелок с заложницей. Если бы не запрет на открытие огня в местах скопления людей, она уже давно бы всадила отморозку пулю между глаз, да и дело с концом. В стрельбе Слава всегда была отличницей, но сейчас её руки были связаны законом.             Ребята держали психа на прицеле, но стрелять тоже не имели права.             — Парень, положи ствол и отпусти девушку. Ну зачем тебе всё это?             А парню было уже, похоже, нечего терять. Он застрелил Светлану и ранил пожилого мужчину, а захват заложницы вбил последний гвоздь в его гроб. Он сделал всё, чтобы закрыть себя надолго под строгий режим. Может, он как раз и рассчитывал, что его убьют при задержании. А что? Кто-то сводит счёты с жизнью тихо и незаметно, а кому-то охота пошуметь и устроить шоу.             Впрочем, Славе было плевать, что снесло ему крышу и заставило натворить всё это. Она выполняла задачу: нейтрализовать преступника максимально безопасным для окружающих способом. Стрелок пятился к торцу холодильника, а она кралась, согнувшись в три погибели и держа наготове электрошокер.             Он волок заложницу, приставив дуло к её голове. Девушка спотыкалась, елозила ногами по зеркально-гладким плиткам пола, а потом — случайно или намеренно? — наступила каблуком захватчику на большой палец. От боли он взвыл и ослабил хватку, а в следующую секунду электрический разряд с коротким треском вошёл ему в шею. Стрелок упал, а девушка, трясясь от слёз, отползла на корточках. Негромкий стальной щелчок — это закрылись на скрученных за спину руках психа браслеты. Слава выпрямилась и сделала ребятам знак. Двое бойцов подхватили бесчувственного стрелка и «упаковали» его.             — Молодец, тёзка, — коротко похвалил её командир — тоже Слава, только он — Владислав, а её полное имя было Святослава. Кивнул на окровавленный рукав: — Ты как?             — Порядок, — отозвалась она. — Царапина.             — Обработать, — сказал старший. — На сегодня — свободна.             Светлану уже укладывали на носилки, накрыв с головой простынёй, а Карина в слезах рвалась следом:             — Мама... Куда вы её? В какую больницу?             Она не понимала, что машина, в которую несли Светлану — не скорая, а «труповозка». Слава придержала девушку, преградив дорогу:             — Карина... Всё, всё, не надо. Держись.             Слова не находились. Попрятались, как тараканы в щели. Чёртова гулкая пустота: ничем не утешить, не успокоить. Вот откуда взять силы, чтобы сказать ей, что маму убили?.. А девушка изумлённо воззрилась на рослого бойца в форме:             — Откуда вы меня... знаете? Вы кто?             Слава сняла шлем и маску с коротко стриженой головы.             — Сестрёнка твоя.             В последний раз они виделись три года назад на похоронах отца. Карина была совсем пацанка — пятнадцать лет, но уже тогда красивая, а сейчас и вовсе расцвела: шевелюра — как в рекламе шампуня, глазищи — в пол-лица, с ресницами как у Мальвины, точёный носик и полудетский, вопросительно-растерянный ротик, подмазанный блеском для губ. Тушь текла чёрными ручьями по щекам, но всё равно она была красавицей.             — С... Слава? — всхлипнула девушка.             — Привет. — Невесёлая встреча, и это «привет» прозвучало глупо, но ничего другого Слава не придумала.             Карина увидела кровь на рукаве, тихо ахнула, прижав дрожащие пальцы к губам.             — Ты ранена...             — Ничего, — сказала Слава. — Пустяк.             — Тебе надо срочно в больницу! — Карина опять затряслась, рванулась в сторону выхода. — Куда они повезли маму? Мне надо какие-то вещи для неё собрать... Тапочки... Бельё... Сок какой-нибудь... Она апельсиновый любит!             Слава снова придержала её здоровой рукой, не пуская к «труповозке»: пусть увезут сначала, так будет лучше. Чёртова необходимость правды вонзалась под сердце сосулькой.             — Кариночка... — Во рту — сушь, язык шершаво ворочался, словно Слава хурмы незрелой наелась. Слова падали коротко и убийственно, отрывисто, как мёртвые листья. — Одежда и бельё пригодятся, а сок маме уже... не понадобится. Пойдём отсюда. На воздух.             У крыльца она подошла к докторам.             — Мне — перевязку, если можно, а девушке — успокоительное.             С неё аккуратно сняли бронежилет и куртку, и Слава осталась в серой футболке. Она привычно и без усмешки наблюдала удивление врачей, обнаруживших под экипировкой бойца, который по всем признакам должен был быть мужчиной, грудь. Не Бог весть какие буфера, конечно, но и не мужской вариант. Ласковое солнышко играло зайчиками на шоколадных волосах Карины, медленно оседавшей на колени у железного низкого заборчика. Она поняла, что случилось... Цветы на клумбе ей сочувствовали, но ничем помочь не могли.             — Мама... Мамочка...             Врачи настаивали на госпитализации, но Слава отказалась. Рана была не опасной: мягкие ткани прошило навылет. Она лишь попросила какое-нибудь обезболивающее, и ей вкололи что-то прямо в руку, а пока поршень шприца двигался, Карину заботливо поднимали с асфальта, подносили ко рту таблетку и поили водой из бутылки. Рана — ерунда. Сейчас главное — сестрёнка.             

*

            Отец Славы ушёл из семьи к Светлане, своей коллеге по работе. Он приходился Карине отчимом, и кровного родства между сёстрами не было, только юридическое: отец удочерил девочку и дал свою фамилию. Они и не общались особо, жили своими жизнями.             Ссоры между родителями были нередки. Слава считала долгом поддерживать и защищать маму, из дочери превратившись в сына, а после развода заняла положение «мужчины в доме»: она умела и гвоздь вбить, и кран в ванной заменить, и проводить маму с работы до дома тёмным зимним вечером. С девяти лет она серьёзно занималась баскетболом, увлекалась стрельбой, втайне мечтая стать милиционером, а потом её «переманили» в дзюдо. Мечта о работе в правоохранительных органах привела её в юридический колледж, который она закончила параллельно с институтом физкультуры. Имея звание мастера спорта по дзюдо, диплом юриста, звание сержанта и трёхлетний стаж работы в полиции (тогда она ещё называлась милицией), она стала кандидаткой на участие в эксперименте. Её обучали всему, что должен знать и уметь боец спецподразделения, и она без каких-либо послаблений выдержала эту суровую и тяжёлую учёбу наравне с новобранцами-мужчинами, потому как отдельных женских нормативов там просто не существовало. Экзамен проваливала бо́льшая часть претендентов на чёрный берет. Слава прошла жёсткий отбор, но потом ей долго не давали участвовать в очень серьёзных и опасных операциях, в горячие точки тоже не отправляли, берегли. Работа была в основном связана с обеспечением порядка на общественных мероприятиях. «Девушка всё-таки», — рассуждало начальство. А ничего, что эта девушка — метр девяносто два, восемьдесят пять кило железных мышц? Мужские нормативы? Она доказала: да. Скрутить соперника бубликом на татами? В два счёта. Одним словом, Слава была создана для задержания злодеев, но чаще приходилось охранять стадионы, задерживая пьяных и барыг, спекулирующих билетами, изымая дымовые шашки и проводя досмотр на кордонах безопасности.             Имя ей досталось женско-мужское — Святослава. Красивое и довольно редкое, оно нравилось ей всегда. Воинственный князь Святослав был её любимой исторической фигурой, тем более что даже отчество у них совпадало. Во дворе её звали Славкой, а мальчишки боялись её как огня. «С девочками нельзя драться, — говорила она. — Потому что они слабее. А со мной — можно. Я сильная». Парни пасовали перед её энергетикой, совсем не мягкой, не девичьей, а вот девчонки почему-то млели и льнули, словно чуя в ней защитницу. И ей нравилось вступаться за них и провожать из школы, носить их сумки и подавать руку на ступеньках. Быть рыцарем, потому что среди пацанов таковых почему-то почти не находилось. То ли глупые были, то ли слабоватые, то ли просто маленькие ещё. Не доросли, не дотягивали.             Она защищала диплом, когда мама попала в больницу с инфарктом. Слава защитилась на «отлично», но вскоре бросала комок земли на мамин гроб. Был на похоронах и отец с новой семьёй, предлагал Славе помощь, но она гордо отказалась. Устроилась работать в милицию, а с личной жизнью долго не ладилось. Её саму к парням не влекло, а противоположный пол её побаивался. К ней, сильной, решительной и не по годам жёсткой, по законам логики и психологии, притягивались в основном слабые представители мужской половины человечества, но такие не вызывали у неё симпатии. А с теми, кто обладал и равной силой, и твёрдым характером, она почему-то сталкивалась лбом. То ли не хватало ей женской мягкости и мудрости, то ли просто не было желания завязывать близкие отношения именно с мужчинами. Друзья-приятели у неё среди парней были, а вот все попытки ухаживания за собой она тут же пресекала. Это вызывало в ней отторжение и на физическом, и на душевном уровне. Коробило и передёргивало: «Не моё».             Все одноклассницы уже повыскакивали замуж и нарожали детей, некоторые даже успели развестись, а Слава по-прежнему находилась в каком-то непонятном поиске. Начиная осознавать природу своей натуры, она пробовала знакомиться через форум с девушками. Осторожничала и конспирировалась, чтоб на работе, не дай Бог, не узнали. Облико морале, будь он неладен. Девушкам Слава не говорила правду о том, где служит: солидарность солидарностью, но уверенной в их сдержанности на язык она быть не могла. О методах слежки она знала не понаслышке, но за собой «хвоста» не замечала. Всё обходилось, но привычка к «паранойе» не оставляла её всю жизнь. С одной подругой она разбежалась всего через месяц, с другой встречалась полгода, но тоже рассталась, а отношения с третьей затянулись на год, но снова кончились разрывом. Сердце ныло от шрамов, и Слава надела на него железные доспехи, решив пока никого к себе не подпускать. Впрочем, скоро на личную жизнь и без того почти не осталось времени. График был скользящий, работала она сменами по двенадцать часов, но иногда приходилось задерживаться и больше, всё зависело от сложности операции и разного рода непредвиденных обстоятельств. Случалось работать и двое-трое суток подряд, выезжать в другие города. Выходные проходили в тренировках для поддержания физической формы — основного из её «рабочих инструментов». Нередки были учения, в ходе которых отрабатывалась тактика в различных ситуациях: при штурме зданий, захвате заложников, массовых беспорядках, задержании вооружённых преступных группировок. Разумеется, стрельба, работа со взрывчаткой, маневры бронетехники на пересечённой местности и прочие прелести. Слава всегда показывала себя отлично во всех учебных операциях, оставалось только добиться, чтобы её допустили до такой работы в реальной службе. Этот эксперимент засосал её целиком. В суровый мужской коллектив отряда она влилась хорошо и стала там «своим парнем». Никакого пренебрежения и неуважения со стороны ребят не было, они быстро поняли: Слава не слабее их. Она такой же боец, как они, и может всё. А когда сработались, принадлежность её к женскому полу и вовсе отошла на задний план. На Славу можно было положиться как на товарища, который не подведёт.             Трёхкомнатную родительскую квартиру она обменяла на двушку с доплатой, а на вырученные деньги купила машину. После покупки кое-что от этой суммы даже осталось — на чёрный день или непредвиденные расходы, в том числе и на обслуживание самой машины.             Сегодняшний выезд был уже не первым её серьёзным заданием, но за ней как за экспериментальным бойцом всё ещё присматривали. Она всей своей службой изо дня в день доказывала, что ей по плечу всё. И старший группы, капитан Свободин — ребята за глаза звали его Батя — верил в неё. Он в своё время и посодействовал её переводу на «реальную работу». Ситуация сегодня была сложной: место людное, применять оружие нельзя, а потом произошёл ещё и захват заложника. Она знала, что за ней внимательно и придирчиво наблюдают. Одна ошибка — и всё, «не можешь». По едва приметному кивку старшего Славе отдали главную роль в операции, это был для неё очередной экзамен. И она справилась.             Стрелок был особо опасен, поэтому вызвали их группу в качестве силовой поддержки. Мужчина в бешенстве ворвался в супермаркет с пистолетом и боеприпасами к нему, беспорядочно палил сначала по полкам с продуктами, дырявил витрины, стены и потолок, а потом начал стрелять в людей. Встретившись с ним глаза в глаза, Слава утонула в звериной черноте его дико расширенных зрачков. Он открыл огонь по полиции, и Славу слегка зацепило, но она в пылу операции почти не заметила раны.             Руку будто обожгло. Слава коротко рыкнула и перекатилась по полу к холодильнику с мясной продукцией; оттуда ей была видна коротко стриженая макушка стрелка и направление его движения. Но даже не видя его, она слышала его шаги и рыдающее дыхание заложницы. Он шёл вдоль витрины, и Слава осторожно кралась вместе с ним с другой стороны, оставаясь вне его поля зрения. Всё зависело от её быстроты: ей предстояло пантерой прыгнуть на него и всадить ему в шею контакты электрошокера. Спасибо девушке-заложнице: она наступила ему на ногу, и это дало Славе преимущество в пару мгновений. А пара мгновений порой могла значить очень много. Целую жизнь.             Защёлкивая браслеты, запаха спиртного от стрелка Слава не почувствовала; возможно, парень был под наркотой. Заложница не пострадала, её лишь колотило от пережитого испуга.             Это было то, что она называла «реальной работой». На ней лежала настоящая, леденящая душу ответственность за жизни находившихся рядом людей.             

*

            Когда Светлана сообщила о смерти отца, Слава находилась на работе. Отвлекаться было нельзя, и она отключила звук и вибрацию на телефоне. Во время короткой передышки она увидела кучу пропущенных вызовов, но набирать не стала. Как только включила звук, телефон сразу зазвонил. Прихлёбывая чай из крышки термоса, она наконец нажала кнопку приёма вызова.             — Слава, здравствуй, это Светлана. Наконец-то дозвонилась до тебя. — Голос тихий, дрожащий, измученный, как будто больной. — Вчера твой отец... — Запнулась, будто проглотила нервный комок. — Его вчера не стало. Инсульт.             Слава вылила недопитый чай, закрутила крышку. Тёплая ниточка, когда-то давно связывавшая её с отцом, уже остыла и порвалась — ещё до его ухода в другую семью. Слёзы мамы после ссор ожесточали дочь против него, а когда развод состоялся, в доме стало, как Славе показалось, светлее и тише. Чище стал сам воздух. Но мама страдала, всё чаще болело сердце. Она никогда не говорила об этом вслух, но, наверно, всё-таки продолжала любить отца. Мамины глаза потускнели, она постарела, погрязла в каждодневной суете и заботах. И постепенно, по капельке, эта спрятанная глубоко в душе боль свела её в могилу.             Слава не простила. Холодная невидимая стена отделяла её от той семьи, не позволяя подружиться с сестрёнкой, а красивую и молодую жену отца она просто видеть не могла. Впрочем, с годами приходило понимание: не стоит искать козла отпущения. Виноватых никогда нет, как и правых, потому что каждый вносит свой вклад в этот горький комок боли. И Светлана-разлучница, наверное, не старалась специально увести отца, просто... так получилось. Встретились двое — женатый мужчина и разведённая женщина с маленькой дочкой, полюбили друг друга. Наверно, это было их выстраданное, наконец-то найденное счастье, которого они не смогли обрести в своих прежних браках. Надо ли их за это винить?             Вот только маму уже было не вернуть. И это сидело в сердце Славы холодным стерженьком отчуждения, заставляя её рот жёстко сжиматься, а глаза блестеть светлыми льдинками.             Но она всё-таки купила для сестрёнки шоколадку — большую, дорогую, с орехами. Купила бы и букет цветов, но повод для встречи был уж очень невесёлым. Гроб с телом уже стоял в квартире на двух табуретках. Взглянув в лицо отца, Слава вдруг не обнаружила в своём сердце к нему никакой вражды и обиды. Всё ушло, растаяло в огне церковной свечки, зажжённой в изголовье, осталась только смутная усталая грусть. Светлана, в чёрном платье и чёрной кружевной накидке на голове, поднялась ей навстречу — заплаканная, без макияжа, но всё равно красивая и ухоженная.             — Спасибо, что пришла. Я никогда не была против твоего общения с отцом... Жаль, что вы прожили жизнь вот так... Врозь. Но теперь уже... Что уж теперь говорить.             Слёзы набрякли на её глазах крупными каплями, губы задрожали. На диване и креслах какие-то пожилые тётеньки в платках разговаривали шёпотом, у окна стояли мужчины — вероятно, коллеги отца. Все невольно посмотрели на Славу — впрочем, она привыкла к такой реакции. Наружность у неё была примечательная.             — Карина у себя в комнате, — шепнула Светлана. — Иди, хоть поздоровайся с ней. Сёстры вы всё-таки, хоть и не кровные. — И неопределённо указала в сторону двери.             Слава, подумав, для начала постучалась.             — Да, входите, — через несколько секунд ответил девичий голосок.             Слава вошла. Комната как комната: кровать, стол с компьютером, шкаф, книжные полки. На окне — римские шторы. В кресле за столом, уронив худые руки на колени, сидела девушка-старшеклассница в длинной чёрной юбке и такого же цвета водолазке. Юбка была ей не по возрасту: такая больше подошла бы тем тётенькам в гостиной. Каштановые волосы невероятной густоты падали ей на спину косой толщиной в руку, а ресницы даже без слоя туши на них казались «мальвиньими». Её реакция на Славу не отличалась от прочих — такой же удивлённый, даже чуть испуганный взгляд. Ну, ещё бы... Одно дело — видеть баскетболисток по телевизору и совсем другое — у себя в комнате, сравнивая их рост с платяным шкафом с антресолями. Да ещё и таких атлетически сложенных, в камуфляжных штанах военного фасона с накладными карманами, кожаной куртке с кучей блестящих молний и чёрной бандане с «Весёлым Роджером». Последнюю Слава напялила прямо перед выходом из дома — дабы не шокировать людей на похоронах своим пятимиллиметровым ёжиком, которым ей вздумалось обзавестись в невыносимую летнюю жару. Жара ушла вместе с грозами, а волосы росли, увы, слишком медленно. Ребятам в отряде — всё равно, многие стриглись ещё короче, а обычным людям и без причёски хватало впечатлений от её внешности.             — Привет... Ты меня, наверно, не помнишь. — Она положила шоколадку на стол рядом с клавиатурой. — Я — Слава.             — Привет, — без улыбки ответила Карина. — Я знаю, кто ты. Мама говорила, что ты придёшь. — И посмотрела на шоколадку: — Это мне?             Слава тоже без улыбки кивнула. А уголки губ девушки чуть дрогнули:             — Спасибо...             Её, грустную, растерянную и невыносимо милую, хотелось прижать к груди и успокаивать, гладить по этим умопомрачительным волосам... Конечно, она была совсем ни в чём не виновата. Ни в комке горькой боли, ни в стуке земли о крышку маминого гроба, ни в этом ледяном стерженьке отчуждения под сердцем у Славы.             — Можно присесть?             Карина торопливо смахнула с табуретки свёрнутые джинсы с джемпером и перебросила на кровать. Слава села напротив сестрёнки. Довольно близко — так что её огромные, длинные ноги огородили с обеих сторон ноги Карины. Стерженёк таял, жёсткие клещи непримиримости отпускали сердце — а всего-то лишь стоило посмотреть этому чуду с ресницами в глаза. «Эти глаза напротив — чайного цвета» — точь-в-точь как в старой песне.             — Даже не знаю, что сказать, — призналась Слава. — Слова не помогут, наверно.             — Не надо ничего говорить. — Карина теребила ткань юбки, в которую её, наверно, обрядила мать по траурному случаю. Старушечий фасон. Ещё подобные юбки носили цыганки, только поярче расцветкой.             Карина только что закончила девятый класс, но уже сейчас строила планы на будущее. После школы она собиралась учиться на психолога.             — Инженером людских душ быть хочешь? — усмехнулась Слава.             — Типа. А ты в полиции работаешь? — Сквозь скорбную пелену в глазах Карины пробивались искорки детского любопытства, а пальцы продолжали крутить чёрную ткань на коленях.             — Угу. — Слава сама не знала, куда деть руки, поэтому засунула в карманы.             Они поболтали о том, о сём. Славе хотелось отвлечь Карину от грустных мыслей, и кажется, у неё это получалось. Это было совсем не обременительно, она сама отогревалась, и острая многолетняя ледышка в груди таяла.             В комнату заглянула Светлана.             — Карина, пора... Вынос.             Сразу повеяло скорбным холодом, сестрёнка побледнела, окаменела и ушла в себя, сосредоточенно поднявшись на ноги. Слава тоже встала. Рядом они смотрелись, как юная берёзка и дуб.             Гроб вынесли во двор и снова поставили на табуретки. Народ собирался: вот уже человек сто толпилось у подъезда. Кто все эти люди? Слава понятия не имела. Светлана постоянно вытирала слёзы, а глаза Славы оставались сухими. Плакала она в последний раз, дай Бог памяти... Нет, не вспомнить. В детстве, наверно. Её сейчас беспокоила только Карина: хотелось оберегать её, поддерживать. Снова стать рыцарем.             — Обопрись на мою руку, если станет трудно стоять, — шепнула она сестрёнке.             — Спасибо, Слав. — Лёгонькая девичья ручка щекотно просунулась под локоть.             Слава хотела заскочить всего лишь на минуточку, на час дня у неё был запланирован спортзал, но теперь она не могла уйти — села в автобус рядом с Кариной.             На кладбище было светло и тихо, солнечные зайчики пробивались сквозь берёзовые кроны. Батюшка взмахивал кадилом и тянул нараспев слова молитв. Когда гроб опускали в могилу, Светлана в неудобной обуви на каблуках оступилась и упала на колено, и двое мужчин помогли ей подняться. Одна из диванных тётенек, стоявшая рядом со Славой, прошептала:             — Плохая примета. Кто на кладбище упал, тот сам вскоре...             — Типун вам на язык, — перебила, нахмурившись, Слава.             Сама она в приметы не верила, но эти слова прозвучали рядом с Кариной и могли её расстроить. Впрочем, сестрёнка была погружена в беломраморную задумчивость и, казалось, ничего не слышала и не воспринимала сейчас. Слава присматривала за нею в оба и была в любой миг готова подхватить, когда та подошла к могиле, чтобы бросить комок земли на гроб.             — Платочек, в который плакали, тоже надо в могилку кинуть, — сказала тётенька, знаток похоронных обычаев. — Чтоб больше ни о ком слёз лить не пришлось.             Белый комочек ткани упал в яму, и его скрыла брошенная с лопаты могильщика земля.             На поминальном обеде в столовой Слава сидела рядом с сестрёнкой и ухаживала за ней. Кутья, куриный суп с лапшой, котлеты с гречкой, компот и блины — всё было довольно неплохо приготовлено, но Карина почти ни к чему не притрагивалась. Вездесущая диванная тётенька сказала:             — На поминках надо кушать, чтоб не обижать покойного. Раз пришёл — ешь.             Слава шепнула:             — Карин... Покушай. Всё вкусное. Давай...             Карина послушалась. Слава опрокинула в себя пару стопок водки, а девушка выпила несколько глотков сладкого кагора из пластикового стаканчика и компот.             На домашние поминки остался только самый узкий и близкий круг гостей. Слава, проводив сестрёнку до дома, засобиралась уходить, но Карина вдруг умоляюще вцепилась в её руку:             — Побудь ещё, Слав, пожалуйста...             От этого пожатия что-то горячо ёкнуло в груди. Слава не смогла отказать. Гости сидели за столом с остатками кагора и водки, а сёстры — в Карининой комнате, с чаем и шоколадкой. Карина отламывала коричневые сладкие прямоугольнички с ореховой начинкой и долго, задумчиво рассасывала за щекой, а чай стыл в её кружке. Нитка пакетика свисала через край.             — Спасибо тебе, Слав. Рядом с тобой так... спокойно.             «Надо было всё-таки цветы ей купить, — подумалось Славе. — Ладно, как-нибудь потом».             Наверняка у диванных тётенек нашлись бы какие-нибудь приметы, почему нельзя дарить цветы во время похорон.             На прощание они обменялись телефонными номерами. Точнее, у Светланы с Кариной номер Славы уже был, а вот Каринин Слава забила себе в контакты.             — Звони, если что, — сказала она.             Потом они опять как-то потерялись. Не созванивались, не встречались. У Славы была служба, у Карины — учёба... Глупо, наверно, но Слава даже не знала, когда у сестрёнки день рождения. Казалось бы, чего проще: позвони и уточни. Но она то ли стеснялась, то ли сомневалась, что нужна этой семье. Потом Слава всё-таки набрала номер, но Карина, видно, сменила его, а Светлане Слава звонить не хотела. Она нашла аккаунт Карины в соцсетях и узнала дату её рождения: двадцать восьмое апреля. «Надо будет поздравить», — сделала она себе мысленную заметку. А потом закрутилась: работа, тренировки, тренировки, работа... И, к своему стыду, спохватилась только в начале мая. Поздравлять с таким запозданием уже смысла не имело.             Но тёплый образ кареглазой девчонки с толстой косой отпечатался в душе, и Слава незримо носила его, как фотографию в кармане у сердца. Она познакомилась через форум с ещё одной девушкой, отдалённо похожей на сестрёнку; это сходство горячо толкнулось в сердце и перекинуло между ними мостик отношений, но они, увы, опять оказались недолговечными. Расставания и разочарования Слава переживала молчаливо, но не топила боль на дне рюмки — вредные привычки подорвали бы здоровье и форму, — а яростно бросалась в работу. В выходные она тренировалась до упаду и находила себе занятия, чтобы не оставалось ни одной свободной минутки на страдания. На учениях выкладывалась на двести процентов. Слава выматывала себя так, чтобы, падая в постель, отключаться моментально, а не прокручивать в голове всё снова и снова, бередить рану и корить себя за доверчивость. Увы, она постоянно наступала на одни и те же грабли: если понравившаяся девушка отвечала взаимностью, теплом и лаской, «крыша» уносилась в небеса, рассудок смолкал, и влюблённая Слава забывала обо всём. А потом — «изгнание из Рая» и окровавленная душа за маской с сурово сжатыми губами. Да, доверчивая и глупая. И ничему не училась, как видно.             «Всё, хватит с меня девиц, — решила она. — Не везёт — значит, не везёт».             Как там в песне? «Не везёт мне в смерти — повезёт в любви». А у неё, наверно, наоборот. На сердце уже живого места не осталось, зря она сняла броню... Это Карина растормошила её, растопив ледок, и Славе вдруг захотелось жить и любить. Но жизнь опять щёлкнула её по носу, и Слава запихнула душу в бронежилет, окончательно сосредоточившись на службе.             

*

            Самой первой картинкой, первым оглушительным и острым кадром этого задержания супермаркете стали убитая Светлана и Карина на коленях возле матери. «Кто на похоронах упадёт, тот сам вскоре...» Слава не верила в приметы, а вот поди ж ты — сбылось. А может, просто совпало так.             — Мне страшно... идти домой. — Карина жмурилась, не вытирая чёрных от туши слёз. — Я сейчас просто с ума сойду там.             — Давай ко мне, — без раздумий предложила Слава. — Мне только переодеться и машину со стоянки забрать надо. Отработала я на сегодня, всё. — Она поморщилась, осторожно трогая повязку. — Больничный ещё, чего доброго, впаяют.             — Впаяют как миленькие, я за этим прослежу, — послышался низкий, прохладно-хрипловатый голос Бати. — Чтоб никакого геройства мне тут, понял, боец?             — Так точно, товарищ капитан, — вздохнула Слава. И тут же добавила: — Товарищ капитан, разрешите обратиться с просьбой!             — Чего у тебя там?             — Можно девушку до нас подбросить? Я её оставлять одну не хочу, у неё шок... — Слава понизила голос: — Маму у неё там убили. Сестрёнка это моя младшая... сводная. Раз уж я домой, так заодно машину мою забрать. Не ехать же нам с ней на маршрутке до стоянки, в самом деле.             Батя был строгим, но понимающим.             — Свидетельские показания сестрёнка дала? — спросил он только.             — Батя... То есть, Владислав Юрич, можно, её завтра опросят? — попросила Слава. — Она всё равно сейчас просто не в том состоянии. Обязуюсь обеспечить её явку. Железно.             — У оперов отпрашивайтесь, которые там сейчас работают, — сказал Батя, кивая в сторону места преступления. — Если отпустят — пусть едет. Поживее, долго ждать не будем.             Толку от Карины как от свидетеля было мало: она сейчас могла лишь рыдать. Её отпустили, предупредив, что завтра вызовут.             — Пошли, на полицейской машине прокатишься. — Слава говорила с ней, наверно, преувеличенно ласково, как с маленькой, но это успокаивало девушку, оробевшую от сурового вида бойцов.             Место для неё нашлось только у Славы на коленях. Раненую руку Славе упаковали в фиксатор, и здоровой она аккуратно, но крепко обнимала сестрёнку. Девушка не переставала плакать, уткнувшись ей в плечо, а ребята из группы непроницаемо молчали, понимая, что сейчас лучше не лезть с вопросами. Плачущая пассажирка доехала благополучно, обнимая Славу за шею, а та только повторяла вполголоса:             — Ничего... Ничего, родная, прорвёмся.             На саму базу, конечно, с девушкой не заезжали, высадили её на автостоянке. Выкарабкиваясь из машины на своих каблучищах, Карина чуть не навернулась — Слава кое-как сумела её поймать одной рукой.             — Слушай, как ты за руль-то сядешь? — озаботился Батя. Губы у него были, как и у Славы, твёрдые, глаза — две серых, цепких льдинки с тёмными ресницами.             — Ничего. — Слава осторожно высвободила руку из фиксатора. — Как-нибудь вот так. Мне укол вкатили, там онемело всё. Доедем.             — Ну, смотри.             Переодевшись, Слава вернулась к машине. Решено было сначала заехать домой к Карине за вещами.             — Я что-то подзабыла ваш адрес. Вы всё там же живёте?             Карина кивнула и назвала улицу и номер дома. «Живёте» прозвучало странно и горько: Светлана выбыла из числа жильцов, и скоро ей предстояло получать новую прописку — на кладбище. Оградку вокруг могилы отца, как Славе помнилось, поставили широкую: если что, можно в неё и похоронить.             — Мама в обеденный перерыв заехала за мной в универ — забрать меня после пар... Мы заскочили в супермаркет... Набрали продуктов... Мама вспомнила, что мы не взяли молоко... А там... в молочном отделе... Этот... с пистолетом. Мама заслонила меня собой. Понимаешь, он стрелял в меня, а она закрыла меня собой от пуль! — Карина, рассказывая, тряслась. Вздрагивали плечи, волосы, из-под зажмуренных век сочились слёзы. — Мы упали... Мама... придавила меня. Она лежала на мне... Я не могу сказать «тело мамы», язык не поворачивается... Я думала, он сейчас добьёт и меня... Но он прошёл мимо. Наверно, подумал, что убил нас обеих. А тележка наша так и осталась там... В молочном отделе. До кассы мы не дошли-и-и-и...             И Карина зарыдала, пряча лицо в ладонях. Пожалуй, она могла бы дать показания и сегодня, но... Ладно, чёрт с ним. Всё-таки мучить её сейчас допросами было бесчеловечно. Пусть отдохнёт до завтра и успокоится.             — Солнышко, завтра всё это повторишь следователю. Не переживай, я схожу с тобой для моральной поддержки. Только с утреца заскочим в больницу, лист оформить мне всё-таки надо. — И, чтобы отвлечь сестрёнку от страшных кадров расстрела, Слава сменила тему: — Значит, у вас с мамой есть машина. А ты водишь?             — Нет, только мама водит, я боюсь, — прорыдала девушка в ладони. И добавила с протяжным надрывом: — То есть... водила...             — Чего ж тут страшного? — Слава не останавливалась на этих разрывающих душу деталях, продолжая говорить о будничном. — Мама смогла научиться ездить — и ты сможешь. Если что-то не будет получаться — помогу, натаскаю.             — Когда папа ещё был жив... мы однажды попали в аварию. — Карина полезла в сумочку в поисках платков, достала упаковку, высморкалась. — Небольшую. Никто не пострадал, но я тогда сильно испугалась. И решила, что садиться за руль не буду.             — Понятно. А страхи преодолевать надо, ты знаешь? — Слава остановила машину во дворе дома, с трудом найдя место для парковки. — Побеждать их надо. И давить, как тараканов. Ничего, прорвёмся. Всё будет хорошо.             Поднявшись в квартиру, Карина села на стульчик в прихожей и долго не могла заставить себя войти. Всё напоминало о матери. Она гладила вещи на вешалке и плакала, и Славе не хватало духу насильно оторвать её от них. Но позволять сестрёнке слишком долго отдаваться горю тоже не следовало.             — Карин... Ну, давай как-нибудь... Соберись, моя хорошая. Возьми всё, что надо — да и поехали. — Слава сжала плечи девушки, погладила. И добавила в шутку: — А то чую, скоро действие укола кончится, рука заболит. И тебе придётся нас везти.             Карина опомнилась, встала, озираясь и вытирая слёзы.             — Да, Слав... Я сейчас, быстро.             Пока она собирала вещи, Слава заглянула на кухню. Желудок, циничная тварь, не имел уважения ни к пережитому ею стрессу, ни к горю Карины и нагло просил жрать. Обеда он всегда требовал по расписанию.             — Карин! — крикнула она в комнату. — Я зажую чего-нибудь? Есть хочу — сил нет.             — Да, конечно, — откликнулась девушка. — Бери, что хочешь...             Бутерброд с холодной котлетой Слава запила холодным же кефиром, слизнула белые «усы», ополоснула стакан. Не наелась, конечно, но так можно было худо-бедно жить дальше. «До дома дотерпеть не мог? — ругала она желудок. — Зараза ты и сволочь». А тот в ответ только урчал котлетой: «В том-то и дело, что дома ничего не приготовлено. Сестрёнку вот кормить надо... Хотя до еды ли ей будет? Ну ничего, заставим».             Вспомнив, что запасы холодильника давно не пополнялись, Слава притормозила около супермаркета — другого, конечно, но нервишки вздрагивали даже у неё, а Карина и вовсе посерела лицом.             — Я не могу... Не надо, — прошептала она, закрывая глаза.             — У меня дома насчёт пожрать — шаром покати, — виновато вздохнула Слава. — Ладно, ты в машине посиди, а я сбегаю.             — У тебя же — рука, — вспомнила девушка. — Как ты пакеты понесёшь? Пошли вместе.             Мужественно преодолевая своё горе, она зашла в магазин и взяла тележку... «Тележка так и осталась в молочном отделе...» И снова — слёзы чёрными ручьями. Молочный отдел, мать его!.. Слава обхватила здоровой рукой согнувшуюся над тележкой девушку за плечи.             — Кариночка... Всё, всё, пойдём отсюда. Без молока как-нибудь обойдёмся.             В кондитерском отделе стоял приторно-сладкий смешанный запах конфет, печенья, зефира, шоколадок, мармеладок... Слава спросила:             — Ты сладкое ешь? Или на диете, поди?             Карина качнула головой.             — Мне диеты не нужны. Мама говорит, что я жру как не в себя, а всё равно не толстею... — Снова эта оговорка, дрожащие губы. — То есть, говорила...             Слава, чтобы скорее проскочить этот момент и не давать сестрёнке зацикливаться, начала грабастать конфеты из лотков и ссыпать в пакетики.             — Держи мешок. Вон тех ещё возьмём... и вот этих.             Конфеты, наверное, в совокупности тянули на пару кило, а ещё она нахватала несколько шоколадок, вафли, мармелад и коробку пирожных. Не для себя, конечно — сама она сладким старалась не злоупотреблять, а чтоб сестрёнку побаловать. Не прошла она и мимо фруктов — свежих и сушёных. Набрала мяса: охлаждённое филе курицы, индейки, нежирную свинину — по полкило каждого вида. Спохватилась:             — Ты у нас не из веганов?             — Нет, я всё ем, — отозвалась Карина.             — Вот и отлично.             В общем, они выползли из магазина с двумя туго набитыми пакетами — с одной рукой Славе и правда было бы не утащить всё это. Она погрузила покупки на заднее сиденье и поцеловала сестрёнку в щёку.             — Ты умница.             Та плакала и стирала влажными салфетками макияж. Без него она выглядела естественнее, красивее и моложе, а вся эта «штукатурка» добавляла ей лишних десять лет. Теперь она смотрелась как раз на свой возраст.             — Так лучше, — сказала Слава. — В боевой раскраске тебя можно было принять за тридцатилетнюю даму.             Карина улыбнулась сквозь слёзы. Светлый лучик этой улыбки тронул сердце Славы и свернулся под ним пушистым комочком.             — Располагайся как дома, — сказала она, когда они вошли в квартиру. И заранее позаботилась о местах для ночлега: — Можешь занять кровать, а я на диване устроюсь.             Карина начала было спорить:             — Да ладно, зачем, лучше я на диване...             — Цыц, — оборвала её Слава. — Сейчас достану чистое постельное, сама расстелешь. Мне с рукой неудобно.             С одной рукой было не очень удобно и готовить, и Слава опять расстегнула фиксатор. Наполненный до отказа кухонный белый друг смотрелся роскошно.             — Хоть фоткай и подписывай снимок: «Самые пафосные холодильники планеты. Первое место в хит-параде».             Карина сидела на табуретке, грызла яблоко и устало улыбалась в ответ на Славины юмористические потуги. Но хотя бы улыбалась, а не рыдала — уже достижение. А Слава наготовила кучу еды: хватить должно было на три дня. Готовить она умела и старалась выбирать здоровые блюда, только не всегда хватало времени, чтоб побаловать домашним себя, любимую.             — Что поделать. Живу, как старый холостяк.             — А у тебя парень есть? — полюбопытствовала Карина.             Слава движением плеч попыталась сбросить каменное напряжение, которое вызывали подобные расспросы.             — Не люблю каверзные вопросики про личную жизнь, — натянуто улыбнулась она, изо всех сил стараясь не напугать сестрёнку знаком «проезд запрещён» на лице — иными словами, пресловутым «морда-кирпич». — Особенно когда её нет.             — Ладно, извини. У меня пока тоже... по нулям. — Карина вертела в руках яблочный огрызок, не зная, куда его выкинуть.             — У такой красивой девушки — и по нулям? Не верю. — Слава села к столу, удовлетворённым взглядом окидывая полную плиту кастрюль и сковородок, приоткрыла дверцу под раковиной, показывая Карине мусорное ведро.             — Да так, ерунда, пока ничего серьёзного, — смутилась сестрёнка, выбрасывая огрызок.             — Ну, какие твои годы. Всё будет, не переживай.             Анестезия тем временем действительно начинала улетучиваться, и рука заныла, но Слава не подавала виду. Стараясь занять и отвлечь сестрёнку, она травила дурацкие анекдоты, несла чушь — лишь бы не повисала тягостная, давящая на душу кладбищенская тишина. Карина смеялась, но в её смехе чувствовался горький надлом, а потом она уронила голову на руки и смолкла. Рана разболелась всерьёз, но Слава не решалась выйти в аптеку за обезболивающими таблетками: боялась оставить Карину одну.             — Когда можно будет забрать мамино тело для похорон? — спросила девушка, поднимая бледное лицо с измученно закрытыми глазами.             — Как только над ним проведут все следственные действия. — Слава бережно откинула упавшие каштановые прядки с лица Карины.             — А когда их проведут? — Сестрёнка открыла глаза, снова медленно наполнявшиеся слезами.             — Как только, так сразу. Я буду держать руку на пульсе, ты не переживай, — пообещала Слава. — Не думай об этом.             — А о чём, о чём мне сейчас думать?! Это кошмар какой-то... Мне всё время кажется, что это какой-то жуткий сон, и я сейчас проснусь... И мама заедет за мной после пар, и... всё будет, как раньше. Но уже ничего не будет... Потому что мамы больше нет!             Карина опять неподвижно распласталась на столе. Русалочьи волосы окутали ей спину и плечи.             — Знаешь, когда мне плохо, я просто иду в зал и... тупо тягаю железо, — сказала Слава после некоторого раздумья. — Не знаю, подойдёт ли тебе мой рецепт. Но принцип ясен: надо себя чем-то занять. Если просто сидеть и думать, думать, думать... можно свихнуться.             А мысли давили на Карину со всех сторон. Она думала о том, как ей дальше жить; учась на очном отделении, она ещё не имела своего дохода, и мама кормила, поила и одевала её. Мучила её мысль о похоронах; у мамы, наверно, были какие-то сбережения, но доступа Карина к ним не имела, вступать в наследство предстояло через полгода, а деньги были нужны сейчас. Страшил её и завтрашний поход к следователю... Придавленная глыбами этих мыслей, она уныло съёжилась, вцепившись пальцами в волосы.             — Так, сестрёнка, не раскисаем. — Слава поднялась, чуть встряхнула её за плечи. — Не думай сейчас вообще ни о чём, тупо выбрось всё из головы. Я с тобой, я тебя не брошу, поняла? Прогуляемся-ка сейчас до аптеки, вот что. Мне с одной рукой неудобно, поможешь.             Не то чтобы Славе очень требовалась помощь, просто Карину нужно было отвлекать от горя. Едва сестрёнка вспоминала о простреленной руке Славы, как тут же её собственные переживания отходили на второй план. В аптеке она решительно попросила упаковку ампул новокаина, шприцы, стерильные бинты, хирургические перчатки, вату и борный спирт.             — Не факт, что одни только таблетки помогут, — сказала она.             Дома она надела перчатки и осторожно сняла повязку. Бинт, конечно, пропитался кровью и прилип, и Слава зашипела, когда его отдирали.             — Больно? — испуганно вздрогнула Карина.             — Ничего, ничего.             Девушка набрала в шприц раствор из ампулы, протёрла кожу вокруг раны борным спиртом и обколола оба пулевых отверстия. Делала она всё уверенно и твёрдо, как заправская медсестра.             — Ты прямо профи, — усмехнулась Слава.             — Я бабушке уколы делала, — ответила Карина. — Я и внутривенно умею.             Чистую повязку она наложила даже лучше, чем те врачи.             — Прямо как заново родилась. Спасибо, сестрёнка. — Слава снова чмокнула Карину в щёчку, а та вдруг порозовела и обняла её за шею.             От её щекотного тёплого дыхания возле уха Славу окутал плащ мурашек, а сестрёнка ещё и уселась к ней на колени — как сегодня в машине.             — Мне с тобой хорошо и спокойно. Когда ты рядом, мне ничего не страшно. Все беды и проблемы просто разбегаются от тебя, как от супергероя.             Слушая этот шёпот, Слава замирала и млела в каком-то жарком тумане. В машине ничего подобного она не испытывала, а сейчас её вдруг резко и горячо накрыло осознание, что у неё на коленях сидит потрясающая девушка. Сказать о ней «красивая» — ничего не сказать. Это было чудо с ресницами, которое выросло в сказочную принцессу, и сладкая пульсация однозначного желания туго и мощно билась ниже пояса. Но... уложить в постель младшую сестрёнку, пусть и не родную по крови? Нет, извращение какое-то. Слава мягко спровадила Карину со своих колен.             — Да ну... Какой я супергерой? — усмехнулась она. — Такой же человек, как все. Со своими заморочками и проблемами.             Стыд за свои мысли подступал к щекам пожаром, и Слава плеснула себе в лицо холодной воды. Ещё не хватало сестрёнке узнать, что она о ней думала... Убежала бы куда глаза глядят. И правильно бы сделала.             Ночью рука дико разболелась, но Карина спала, и укол было сделать некому. Слава ворочалась на диване, сдерживая стон, но потом всё-таки встала и проглотила таблетки кеторола. В инструкции было написано — одну-две, но Слава хряпнула для верности пять. И вырубилась.             Проснулась она оттого, что кто-то возился около дивана, звякая посудой. Пахло свежим кофе. Это Карина пристраивала на столике завтрак — бутерброды с вчерашним куриным филе с овощами, фруктовый салат и яйца всмятку.             — Доброе утро, Слав.             — Привет, принцесса, — пробормотала Слава.             Это вырвалось у неё само спросонок — развязно-ласковое и, наверно, лишнее. Карина смущённо улыбнулась. «Не надо было жрать столько таблеток», — думала Слава, садясь и протирая сонные глаза. Семь утра... Ёлы! На работу ж проспала...             Вспомнив, что на работу сегодня не нужно, а нужно к врачу за больничным, Слава усмехнулась. Карина тем временем пристроилась рядом, придвинув столик к дивану.             — Кушай, Слав... Ты вчера столько наготовила, что нам двоим за неделю не съесть.             — Да, что-то размахнулась я. — Слава отхватила половину бутерброда, отхлебнула кофе из кружки. — С голодухи, наверно.             Рука почти не беспокоила, таблетки ещё действовали. В инструкции было написано, что за руль после них нельзя, но толкаться в автобусе не было никакого желания.             — Съезди со мной в больничку, а? — попросила Слава сестрёнку — опять же ради того, чтобы не оставлять её наедине с горем ни на минуту. — Я врачей ужас как боюсь. Как увижу белый халат — меня аж трясти начинает. Медсестёр ненавижу прямо: твари бессердечные. А ты не такая... Ты даже уколы делаешь не страшно. И руки у тебя ласковые.             — Такая большая, сильная — и боишься врачей? — улыбнулась Карина.             — Ну... Вот так вот исторически... и истерически сложилось, — вздохнула Слава, делая глуповато-комичное лицо.             Она была готова корчить клоунаду даже на костре, поджаривающем ей пятки, лишь бы только Карина улыбалась, а не плакала.             Врачиха в ведомственной поликлинике попалась как раз её «любимого» типа — слегка циничная, усталая. Приём она вела с таким видом, будто её всё достало. И больные — в первую очередь. Однако Славу она ждала со вчерашнего дня: видно, Батя сдержал слово.             — Вчера чего не явились? Больничный ваш готов, пока на семь дней. Будете в четырнадцатый кабинет ходить на перевязку. Кабинет работает с десяти до восемнадцати, приходить можно в любое удобное время.             — С десяти до восемнадцати, а приходить — в любое время? — не удержалась от подкола Слава. — А если мне удобно, скажем, в девятнадцать?             — Не умничайте мне тут, — сказала дама-врач, поправив очки на носу.             — Есть не умничать, товарищ доктор! — шутовски козырнула Слава. — А если у меня дома своя медсестричка есть? Она и повязку наложить умеет, и даже уколы ставить. Можно в кабинет не таскаться?             — Это ваше дело, — сухо ответила врач. — Восемнадцатого — ко мне на приём.             Она подтвердила назначение кеторола и выписала рецепт на ультракаин — на случай, если боль усилится и таблетки не будут достаточно эффективно её снимать.             К следователю Карину вызвали сразу после того, как Слава вышла из кабинета врача. Сестрёнка нервничала и теребила телефон: ей позвонили и пригласили, а она так переживала, что даже не запомнила, куда и в какой кабинет.             — Я примерно знаю, куда, — успокоила её Слава. — Если что, на месте разберёмся. Найдём, не дрейфь.             Сестрёнка умоляла взглядом зайти в кабинет к следователю вместе с ней, но Слава только мягко подтолкнула её вперёд, шепнув:             — Не бойся, никто тебя не съест. Всё нормально.             Долго Карину не мучили, но она вышла вся зарёванная, будто её там, по меньшей мере, полчаса оскорбляли и унижали. Ещё бы: одно дело — выложить, мгновенно излить свою боль близкому человеку, и совсем другое — снова воскрешать в памяти страшные картины, но уже в казённой обстановке и сухо-официальной атмосфере допроса человеку совершенно чужому, для которого всё это — лишь работа. Следака Слава тоже понимала: если участвовать во всём этом душой, каждый раз окунаясь в людскую боль и кровь, так можно и выгореть. Нередко так и происходило. Все здесь были в какой-то степени выгоревшие и искорёженные, как та врачиха — кто-то больше, кто-то меньше. Может, начала выгорать и сама Слава, но, прощупывая свою душу, она пока не обнаруживала отвращения к своей работе и всепоглощающей усталости.             Ей удалось узнать, что вчерашний стрелок был сотрудником отдела по борьбе с оборотом наркотиков. Во что-то он крупно встрял, попав между молотом и наковальней: с одной стороны — наркобизнесмены, с другой — служебная проверка и угроза вылета из органов, а то и срока. Может, он и сам подсел на что-то. Вот эти-то молот с наковальней и сорвали ему крышу.             — Ну, ну... Всё, — успокаивала Слава, обнимая Карину за плечи и усаживая в машину. — Всё, отмучилась на сегодня, отдыхай теперь. Могут, конечно, ещё какие-нибудь вопросы возникнуть, бывает и такое. Но ты уже так бояться не будешь во второй раз, правда? Поехали, дома укольчик мне вкатишь, а то рука опять поднывать начинает.             Тело им почему-то долго не отдавали: какие-то затянувшиеся экспертизы, бумажная волокита. Чтоб Карине самой не звонить и не обивать пороги кабинетов, Слава, как и обещала, держала руку на пульсе. Она брала на себя всё по максимуму: плечи у неё были шире и крепче, чем у хрупкой, подкошенной горем сестрёнки, и унести могли больше. Больничного на все эти дела ей не хватило, выписали Славу раньше, чем они с Кариной получили тело Светланы. Похоронами пришлось заниматься в свободное время — в выходные и после смен. Порой, отработав смену, Слава не падала в постель, а бегала, оформляя документы. Требовалось, конечно, присутствие и участие Карины, и той приходилось отпрашиваться с занятий.             И вот — то же самое кладбище, те же берёзы и солнечные зайчики. И те же диванные тётеньки в платках...             — А ведь Светочка, когда мужа-то её хоронили, упала. Ну разве ж можно копыта с каблуками на кладбище надевать? Вот теперь и её саму в последний путь провожать приходится...             Слушая эти шепотки, Карина покрывалась серой бледностью, и из её глаз струились блестящие ручейки слёз. Три года назад Слава слишком мягко намекнула этим тётям, что такие разговоры неуместны: не в том положении она тогда была, чтоб кому-то делать замечания — сама на правах гостьи. А сейчас, когда сестрёнка уткнулась ей в плечо и затряслась беззвучно, Слава миндальничать не стала. Зла не хватало на этих тёть.             — Тётушки-кумушки, вы б лучше помолчали, а? — холодно сказала она. — Думать надо, что говорите. — И, ласково прижимая к себе Карину, шепнула: — Я с тобой, сестрёнка. Прорвёмся. Всё будет хорошо.             Тётушки что-то забурчали себе под нос, но пререкаться не стали, а Слава поцеловала сестрёнку в макушку под чёрным шифоновым платочком.             После похорон встал вопрос, где Карине жить — остаться дома или перебраться к Славе. В чайных глазах девушки, полных растерянности и не отболевшей тоски, читалось: «Я хочу быть с тобой...» Сердце тепло откликалось на зов этих глаз, а в горле вставал ком, и для Славы не было иного ответа, кроме «да». Сестрёнку не следовало оставлять одну — по крайней мере, до тех пор, пока горе не притупится и не станут ясны её жизненные перспективы.             — Оставайся пока у меня, — сказала Слава. — А там... Поживём — увидим, как быть дальше.             Грустный взгляд Карины мерцал робким лучиком радости и благодарности, а вслух сестрёнка вздохнула:             — Ну, зачем я тебя буду обременять?.. Вдруг у тебя личная жизнь всё-таки... наладится? А из-за меня и не пригласить к себе никого, и... ну... ты понимаешь.             — Да какая личная жизнь, о чём ты! — поморщилась Слава. — На этом фронте уже давно стихли бои, и какого-то активного шевеления не предвидится.             — Не зарекайся... Ну, а вдруг? — Карина тёплым воробышком нахохлилась и прильнула к Славе.             Они сидели на диване в полумраке, в окна скрёбся унылый дождик. От свежевымытых волос Карины пахло бальзамом, и рука Славы сама тянулась, чтобы запустить пальцы в шелковистые пряди.             — Моё самое главное «вдруг» сейчас — это ты, сестрёнка.             Карина пошевелилась, устроилась поудобнее. Её дыхание щекотало шею Славы, а объятия снова будили потаённый жар. Чтобы не дать ему разыграться, нужно было отстранить Карину, но Слава не находила в себе сил — так и сидела, едва дыша и прислушиваясь.             — Знаешь, когда мама сказала, что ты придёшь на папины похороны, я... не то чтобы испугалась, а... напряглась, что ли. Папа очень мало рассказывал о том, что у него было до нас, и мне оставалось только гадать... Какая ты, кто ты, что чувствуешь. Я почему-то думала, что ты должна нас ненавидеть.             Она вряд ли догадывалась, что делала со Славой запахом своих волос и ошеломляющей, открытой и доверчивой близостью, от которой сохло во рту и трепыхалось под рёбрами сердце. Слава сдвинула брови и закрыла глаза. Карина доверяла ей как сестре, и нельзя было разрушить это доверие и напугать девочку даже краешком этих помыслов. Гнать их к чертям.             — Ну... Ненависть — не совсем то слово. Обида на отца была, это да. Мама потом так и не нашла никого, поставила на себе крест и... Её вскоре не стало. Наверно, я винила в этом отца. И себя тоже — за то, что, наверно, плохо заботилась, чего-то недодала, не то и не так говорила... А виноватых искать не надо. А ты... Ты уж подавно ни в чём не виновата.             — Папа тоже винил себя. — Карина подозрительно зашмыгала носом, голос осип, будто горло ей сдавила незримая удавка. — За то, что случилось с твоей мамой. Он никогда не говорил этого вслух, но теперь я это понимаю. И перед тобой чувствовал вину. Знаешь, он сказал однажды: «Нет тяжелее доли, чем уйти не прощённым». Я тогда не поняла, зачем это и к чему... И только сейчас всё встало на свои места.             Слава даже завидовала Карине — тому, что та легко могла отпустить свою боль и печаль слезами. Ей самой не плакалось. Разучилась, наверно. Но сквозь серые, тяжёлые тучи горькой безнадёги пробивался светлый лучик — пробивался и обнимал, всхлипывая ей в плечо.             — Я всё простила. Поздновато, наверно, но лучше поздно, чем никогда. И теперь вот только мы друг у друга и остались, сестрёнка.             Объятия Карины судорожно и крепко стиснулись.             — У меня нет никого роднее тебя, Слав...             Губы Славы оставались сурово сжатыми. Может быть, сестрёнка ждала каких-то красивых, проникновенных слов, но все они были только звуками. Лишь дела имели вес. Защищать её, беречь, стать её рыцарем, сильным плечом и каменной стеной — вот всё, ради чего хотелось существовать и дышать сейчас. Если надо будет, и жизнь отдать за неё. Светлана уже сделала это — самое высокое, недосягаемое. Она подарила Карине жизнь дважды: когда родила и когда спасла, закрыв своей грудью от пуль.