В широко открытых глазах

— Не верю, что приму душ! Взмок, как еврей в налоговой! Вы как, босс? — участливо спрашивает зубоскал Гарри, но ответа не получает. Сил Перри хватает только на то, чтобы дойти до своего кабинета и уронить себя в кресло, а потом — в скрещенные на столешнице руки. И тело, и голова гудят, как двигатели реактивного самолёта. В такие моменты замирает сердце от всплывающих в сознании слов Карла: «Вы больше не волк-одиночка, агент Пи». А не потому ли, что он уже не тот, что прежде? Сдаёт старина Пи, лучший агент О.Б.К.А., ох сдаёт… Ведь раньше и не такое соло на своих руках вытягивал, а теперь… теряет форму. Какой позор. Этого никому нельзя видеть. Агент Пи не имеет слабостей, и это знают все. Перри поднимает голову только тогда, когда понимает, что в комнате не один. С тех пор ли, как Карл стал заведовать бухгалтерией и разобрался с бюджетом, или с тех, как агента Пи самого сделали одним из кураторов для новобранцев, но у него появился, наконец, свой кабинет. Сослуживцы опасаются входить туда без стука, Майор Монограмм связывается по комлинку, Хайнц врывается с грохотом и без церемоний, и есть только один человек, кто изящно и бесшумно способен был проникнуть куда угодно, в том числе в его обитель. Первым делом он видит поразительно большие глаза на маленьком личике, разглядывающие кабинет как будто бы с удивлением человека, впервые оказавшегося здесь. Карен, стоя у двери, смотрит прямо на него, но лишь мельком, словно приняв его за часть более чем сдержанного интерьера. У Перри появляется чётко осознаваемое желание ослабить галстук и звучно прочистить горло, чтобы развеять ощущение этой навалившейся дискомфортной духоты. Нет, Карен приходит так не в первый раз. Перри не слишком часто, можно сказать, редко имел дело с женщинами, просто потому что они ему недостаточно интересны. Как, впрочем, и мужчины. Но всю свою жизнь агент Пи работал с людьми и полагал, что вполне неплохо научился разбираться в них, в мотивации их поступков. И, тем не менее, он решительно не может теперь разгадать целей одного конкретного. Он не понимает, чего она хочет от него. Хочет ли вообще? Карен пришла в первый раз после своей первой миссии. Пришла в разрушенный дом Флинн-Флетчеров, как будто бы знала, что встретит агента среди развалин. Свежая и живительная, текучая и податливая, как вода. Агент Пи умеет отказывать, аккуратно и вежливо, чем пользовался не раз и не два. Он отказывал распущенным и робким, влюблённым и влекомым. Он знал эти типы людей, он знал, чего ожидать и что ожидать этого ему не интересно. Он намеревался отказать и на этот раз. Но… Карен бесшумно пересекает грань тени и льющегося из окна света, вечного лунного, с примесью неона от подвешенных после ремонта помпезных вывесок. Она несёт в руках небольшой таз, наполненный парящей водой, и плавно изгибается, ставя его на пол напротив стола, а потом, единой волной опускаясь сама, прокатывает его под задней панелью. Перри уверен, что она профессионально занималась гимнастикой: даже в её навыках классической для агента О.Б.К.А. боевой подготовки прослеживается нетривиально вплетённая грация и лёгкость. Хотя глупо перед самим собой теперь отрицать, что в этом он мог убедиться не только наблюдая её в рукопашной драке. Она как кошка — где пролезет голова, там пройдёт и туловище. Маленькая и худенькая кошечка, которая комфортно помещается под его столом. Он по-рыбьи тупо смотрит в отсвечивающие зеленью, широко открытые глаза, пытаясь за ними увидеть хоть что-то. В нос течёт призрачно-пряный запах майорана. Мягкий жар вспыхивает, охватывая торс под ложными рёбрами, когда две маленькие ручки касаются его ноги, и пока ещё покорно погасает. С Перри снимают туфли, невесомо, но уверенно освобождают от носков. На мгновение он закрывает глаза, вздыхая, когда его ступни опускаются в совсем бы чуть-чуть и слишком горячую воду. Кровь отлила от головы и радостно понеслась вниз, в усталые, жалобно застонавшие ноги, только по ним запорхали пальцы: по ступням, по Ахиллу, у голеностопных суставов, омывая и массируя. Даром что тело закалённого агента — а так просто может предать в ожидании сиюминутного утешения. Перри не прочь бы поразмыслить об этой незыблемой взаимосвязи физиологии и высшей нервной деятельности, но в глазах тихо темнеет, и его сознание плавно покачивает в такт с колыханиями обволакивающей ароматной воды. Кажется, что этих ловких, явно умелых пальцев не десять, а двадцать или, может быть, тридцать. Уделяя внимание каждому дюйму, зажимая то и дело какие-то точки, они лишают возможности шевелиться. Из покинутого силами тела струятся вязкой смолой, вытекая через поры, заполнившие его усталость и напряжение. В полузабытьи Перри думается, что он уже безнадёжен: он безвозвратно пропитался ими, и потому скоро, вот-вот тоже стечёт в этот таз. Реальность возвращается мгновенно и требовательно, когда мозг встряхивает от резонирующе отличных ощущений. Едва не слетев с кресла, Перри пересаживается понадёжнее и снова глядит на Карен. Когда она, крошечная и пластичная, успела оказаться меж его ног, всё так же стоящих в воде, он не заметил. Она задумчиво гладится щекой о его бедро, то скулой, то носом, то губами касаясь той части брюк, что растянулась вбок заметным рельефом. Жизнь агента Пи умела ставить его и в безвыходное, и просто в идиотское положение, и всегда он находил, по меньшей мере, изящный выход. Он учился не краснеть и не пасовать. Но, видит бог, ничего ужаснее он не может вообразить, чем предстать настолько беззащитным и сконфуженным своей собственной слабостью. И дело даже не в симптомах возбуждения, открытых чужому взору, а в том, что он сознательно пустил ситуацию на самотёк и спохватился в тот момент, когда вернуть над ней контроль уже невозможно. Его собственная себе поблажка, предвиденно сделавшая агента беспомощным. Он позволяет видеть то, что видеть никто не должен. Открыть то, что скрыл для собственной безопасности. Показать лицо, которое может убить агента Пи. Он предоставляет себя человеку, о целях и мыслях которого не знает ничего. Не в первый раз. Его пальцы, расстёгивая ремень, дрожат, а её глаза глотают каждое движение. Её губы оплетают его мир, а его руки вплетаются меж коротких светлых волос. Тревога замыкается её маленьким тесным ртом, а его рот ловит сбитое душное дыхание. Перри кажется, что он давно забыл свой настоящий голос и забудет его снова, а готов вспомнить только теперь. Перри благодарен и не жалеет сейчас ни о чём — всё сейчас он готов оставить до завтра. Его лицо трескается и слоится под проступающим изнутри. Под тем, что запрятал для сохранности до лучших времён, которые — в этот момент он понимает ясно — совсем чуть-чуть и уже не настанут. Он смотрит в широко раскрытые глаза, бессловесно прося о помощи, и вновь не видит в них ничего. В его руках — отчаянная и судорожная сила, и он ни о чём не жалеет. Ни об одной царапине на своих запястьях. Он впивается в волосы, рассыпающиеся из пальцев, и чувствует, как жар под ложными рёбрами варит его изнутри и мир в горячем рту рассыпает снопы искр от праздничного пожара. Но, когда ему кажется, что он готов закричать, он только сипит, как залитый водой костёр. Он лежит на столешнице, провожает отсвечивающими углём глазами гибко и плавно уходящую тень. Она обводит напоследок взглядом комнату и смотрит прямо на него, но лишь мельком, словно приняв его за часть интерьера, и мягкой кошачьей поступью растворяется в темноте. Остывая, Перри снова думает, что он уже безнадёжен: он стареет. Какой позор. Этого никому нельзя видеть.