Смена ролей

Я уже и забыл, каково это. Поднимать голову, чтобы встретиться глазами. В зеркале ничего не изменилось: ни длина волос, ни рост, ни черты лица. Я все тот же. Только глаза стали ярче. И возраст. Двадцать три. Это не бросалось в глаза, я не обращал на это внимания, я этого даже не замечал. И в один день, когда я сидел за столом, а он проходил мимо, я невольно проводил его взглядом. Все как всегда… только… Эта новая манера закатывать рукава рубашки до локтей, коротко остриженные волосы и… — Ал, – зову и слышу, как голос сипнет. — М? Что, нии-сан? – он оборачивается. Нет. Ничего не изменилось. Выражение лица, интонации – все как прежде. Я сосредоточенно хмурюсь: — Подойди. Он послушно приближается, и я рефлекторно откидываюсь на спинку стула, запрокидываю голову. Ох, черт же… Сглатываю и резко встаю. Стул громко царапает ножками по полу. — Нии-сан? Все в порядке? — он подступает вплотную и касается моего плеча. Сердце глухо набирает темп. Замешательство. Следом испуг. И после паника. Яркая. Тяжелая. Я вскидываю голову, глаза в глаза, зрачки в зрачки, всего секунда. И рывком опускаю, отворачиваю подбородок. — Да, – тихо отвечаю я, — все в порядке. Просто… — как это могло случиться так скоро? Его рука перемещается к локтю. Теплые пальцы скользят по запястью, касаются пальцев. Дыхание обрывается... И я отдергиваю ладонь. — Я должен... – не смотрю в его лицо и обхожу. Хватаюсь левой рукой за правое запястье. То, на котором секунду назад было тепло. Это… Я запираюсь в ванне и включаю воду в раковине. Упираюсь ладонями в холодноую поверхность и со вздохом опускаю голову. Я знал, что когда-нибудь это случится, но… Я не был готов. Пугает. Я зачерпываю, было, воду и, шипя, отдергиваю пальцы. Кипяток. Зеркало на стене заволокло серым, и я рассеянно провожу по нему сухой ладонью. Бледное лицо, обрывки какого-то страха на дне распахнутых глаз. — Идиот, — глухо произношу вслух, — нашел из-за чего поднимать панику. Собственный голос позволяет прийти в себя. Я закрываю кран, несколько раз глубоко вдыхаю и сую обожжённый палец в рот. Рассеянно зализывая красную кожу, я выхожу за дверь и… Длинные ноги, согнутые в коленях, на них руки, оголенные по локоть. — Как ты? – он сидит прямо на полу, прислонившись спиной и запрокинутым затылком к стене. От звука его голоса все тело вздрагивает. Я закрываю за собой дверь, но не отхожу от нее ни на миллиметр. — Все превосходно, – откликаюсь и убираю палец изо рта. Взгляд светло-карих глаз провожает движение, и я прячу руки за спину. — Я слышал шум воды, — продолжает он, — точно все хорошо? Я смотрю на него сверху вниз, и это... почему-то успокаивает. Только пальцы все еще немного дрожат. — Я умывался, – отвечаю и чувствую себя так, словно стою на допросе. Он вглядывается в мое лицо, и я буквально виж, как он проглатывает вопрос «тогда почему лицо сухое?». — Что-то случилось, нии-сан? – тихо спрашивает он. — С чего ты взял? – я обрываю его и вижу, как в его глазах что-то вспыхивает и тут же гаснет. — Я волнуюсь, – голос еще тише. Я насмешливо хмыкаю и отхожу от двери к лестнице: — Не выдумывай глупостей. Я ушел наверх, – я берусь уже за перила как: — Нии-сан... Он обнимает сзади, обхватывает скрещёнными на моей груди руками за плечи и прижимается щекой к виску. Я цепенею. — Ал... чего ты? — Что случилось? – он прерывает меня и прижимается теснее. Сглатываю и пытаюсь отстраниться: — Я же сказал — «ничего». Он удерживает меня ладонью, положив ее там, где снова лихорадочно бьется сердце. — Тогда почему ты так ведешь себя, нии-сан? — Как так? Я уставляюсь в пол и, не дожидаясь ответа, выворачиваюсь, наконец, из его хватки, заношу ногу на ступень. Он почти сразу хватается за мой локоть, разворачивает, тянет на себя. Я теряю равновесие и падаю. Щека прижимается к его рубашке, и я чувствую, как теплеют щеки. — Нии-сан. Скажи мне, что не так. Я же вижу, что что-то случилось. Я глубоко вдыхаю, чувствуя щекой размеренное биение сердца, и понимаю. Что в таком замешательстве здесь только я. Я. Это отрезвляет. — Я просто устал, – тихо говорю и слышу неподдельную усталость. – Отпусти, – вышло глухо и как-то... Словно мне неприятно его прикосновение. Он едва ощутимо вздрагивает и почти сразу отстраняется. — Хорошо. Я, не поднимая глаз, отворачиваюсь и поднимаюсь по лестнице. Я не знаю как мне вести себя. Как сказать что это меня... Не пугает. Не шокирует. Нет. Просто. Не привычно. Нет. Снова не так. Не то. Все слова, приходящие на ум, кажутся неуместными и неподходящими. И он, скорее всего, сейчас думает, что виноват в моем поведении. Ищет причину в себе. Не правильно. Причина во мне. В том, что я еще не... Не смирился с тем, что он растет. До конца не поверил что уже все давно кончено. Что уже не надо рваться за границы рассудка и знаний. Я вздыхаю и падаю в постель. За окном темнеет, в голове тоже. Думать ни о чем не хочется. Я просыпаюсь и понимаю, что сейчас глубокая ночь. Несколько мгновений смотрю в потолок и, наконец, поднимаюсь с постели. Если судить по тонкому глухому гулу в голове, то я проспал всего несколько часов. В коридоре на лестнице царит кромешная тьма. На ощупь спустившись, я захожу в ванну и умываюсь. И почему у меня такое чувство, что я не смогу уснуть. Беру зубную щётку и опираюсь ладонью о раковину. Все эти мысли, которые оккупировали разум, и непонятные дерганья успели надоесть, хоть и длятся меньше половины суток. Надеюсь, Ал не стал забивать себе голову неординарным поведением своего глупого старшего брата. Я выхожу из ванны и, не включая света, захожу на кухню. И в дверях сталкиваюсь с кем-то плечами. — Нии-сан?! — Кто это?! Мы одновременно вскрикиваем, и я отшатываюсь назад. — Ал? Что ты делаешь тут? Ночь же! — То же самое я могу спросить и у тебя, нии-сан, – обиженный голос. Я почти не вижу его и почему-то успокаиваюсь. Рассеянно прислоняюсь спиной к стене: — Не спится. — И мне, – тихо говорит он, и я прикрываю глаза. – О чем же таком думал? – я не успеваю остановить язык, вопрос срывается с него – нежеланный и глупый. — О многом, – еще тише отвечает он. – О тебе. Я не вздрагиваю. Только вжимаюсь затылком в стену и запрокидываю голову: — Вот как. И на чем остановились умозаключения? — На том, что я понял, почему ты такой. Внутри что-то словно щелкает и функция мозга «анализ слов» отключается. Хватит. Я прикрываю глаза: — Такой – какой? — Непокорный, – выдох на ухо, и я распахиваю глаза. Он подошел бесшумно, и так же бесшумно оперся ладонями о стену, по обе стороны от головы. Сердце бешено срывает размеренный темп, и я отворачиваю подбородок. — Не говори глупостей. — Все дело в том, что ты до сих пор все берешь на себя, – продолжает говорить он тихим голосом. – До сих пор не можешь принять что ты... — Хватит, – обрываю я и убираю его руку с дороги. – Уровень чепухи, который я услышал за эту минуту, слишком зашкаливает. Хочешь сидеть здесь всю ночь – сиди, – я рывком отстраняюсь от стены и иду к лестнице. — Нии-сан! – он пытается перехватить за локоть, я ускоряю шаги и миную лестницу. — Нии-сан, да постой же ты! Я пытаюсь не слышать зовущий голос, злость на самого себя то нарастает, то утихает. Эту тему надо срочно закрывать, пока язык не сболтнул лишнего. Он нагоняет со спины, как раз когда я открываю дверь. Цепко хватает за плечо: — Нии-сан, позволь мне закончить. Я выворачиваюсь и вхожу в комнату: — Заканчивай, – поворачиваюсь к нему и сжимаю губы. Он моргает и, немного сбившись с толку, опускает голову. — Ты слишком сильно реагируешь на то, что... — На то что? Ал поднимает подбородок и решительно продолжает: — На то, что теперь тебе не обязательно все брать на себя, – он подступает на несколько шагов. Я рефлекторно поднимаю взгляд и тут же возвращаю его назад, отворачивая подбородок: — Если это все, то спокойной ночи, – я отворачиваюсь и иду, было, к столу. Он хватает за локоть, тянет на себя, и я падаю спиной к его груди. Руки осторожно обнимают поперек груди, щека прижимается к щеке: — И ведь дело не совсем в этом, не так ли? Я застываю, сердце пропускает удар от тихого голоса. — О чем ты? Пальцы спускаются вниз по ткани рубашки, безотчетно мягко гладя. — Почему ты так на это отреагировал? — Не отвечай вопросом на вопрос. — Не уходи от ответа. — Не жди от меня его. Долгий вздох. — Нии-сан. Я беру его за запястье, отстраняю руки от себя и поворачиваюсь: — Уже поздно. Ступай спать. — Нет. — Да. — Я не пойду. — Пойдешь. — Не хочу. — Не спорь со мной. — Не давай мне повода спорить с тобой! – он резко приближает лицо, смотрит в самые зрачки. Я затихаю; медленно сглатывая, отвожу взгляд, соскальзываю пальцами с запястья. — Уйти мне? — Нет. — Что тогда? Он ловит меня за локоть, осторожно, почти как хрупкую вещицу тянет к себе. — Я... – и я слышу легкую панику в голосе. Панику, следы твердой уверенности в собственном поступке, капли смущения и нерешительности. Удивленно поднимаю взгляд: — Ал? Теплое дыхание на щеке едва не обжигает. — Я... я хочу поцеловать тебя, – почти с трудом договаривает он и обнимает за талию. Лицо вспыхивает: — Что? Он теснит куда-то дальше, спиной, кажется, к постели, и уже увереннее шепчет: — Я хочу тебя поцеловать, нии-сан. — Ты смеешься надо мной? – возмущение и смущение, как змеи, сплетают друг друга. – Я твой брат! И я парень! И я... — ...возбуждаешь меня... – шепот как в бреду. Пальцы, едва ощутимо дрожа, цепляются за край тонких хлопчатых штанов, ведут подушечками по коже. Сердце останавливается. Я буквально слышу, как внутри все мыслимые барьеры ломаются. — Нет, – лицо и шея немилостиво горят. — Всего поцелуй, – я чувствую, как он склоняет голову набок, обвивает за талию и прижимается вплотную. — Всего один. — Нет, – тихо повторяю и слабо упираюсь в его плечи. – Пожалуйста. — Пожалуйста – нет? Или... пожалуйста – поцелуй? — Пожалуйста – н... Не дав договорить, он прижимается губами. И разум темнеет. Мой или его – не разобрать. Теплый сперва, горячий после и лихорадочно дрожащий в конце поцелуй. Мы сойдем с ума. Пальцы судорожно мнут ткань рубашки на пояснице, ладонь жадно соскальзывает с шеи на плечо и тихий стонущий голос: — Нии-сан, позволь мне... Я прошу тебя, умоляю!... Мы свихнемся. Я вдыхаю, раз, другой, третий. Воздух не желает входить в легкие. Отказывается. Колени подгибаются, и мы падаем. Тяжесть чужого тела заставляет прогнуться и вскинуть подбородок. — Ал... Невольный всхлип с моих губ, и светло-карие глаза распахиваются. Взгляд темнеет, наполняется чернотой. Густой, вязкой, жадной. Мы сойдем с ума. Быть может, он был пьян? Или что-то случилось в институте? А может это последствия моего холодного отношения к нему в последнее время? Вот уже третий день я пытаюсь найти смысл в его поступке. Пытаюсь, пытаюсь и ничего. Все равно, что долго и упорно смотреть в лупу, рассматривая кусочек древесной коры. И ничего кроме этой коры не видя. Может, я схожу с ума? Или это приснилось?... — Нии-сан... – выдох в губы, и я вскидываю ресницы. Он изламывает брови, нерешительно и как-то удивительно осторожно раздвигает коленом мои ноги. -Что ты... – я вцепляюсь в его локоть и резко отворачиваю подбородок. Он и правда... решил сделать это? — Нии-сан... Прикосновение усиливается, становится настойчивее. Стой. Напрягаюсь и цепляюсь второй рукой. В груди начинает жечь. Стой. Он упирается раскрытой ладонью в бедро, медленно сводя пальцы по контуру живота. Дыхание тяжелеет, в голове что-то щелкает, и я почти панически вскрикиваю: — Стой! Оглушительная тишина сперва и звенящая пустота после. — Я... – тихий голос, в котором слышатся знакомые интонации младшего брата. Знаю, как это бывает. Со мной такого не было, но знакомые на работе любят посплетничать, а уши не держать же всегда заткнутыми толстым слоем ваты. Сначала ты хочешь. Потом получаешь. Но не полностью. Затем начинается вина за свои действия, потому что было «нет». Потом ты будешь избегать этого человека. Боясь сорваться. Сорваться на него. Сорвать на нем собственную жажду. И чем дальше, тем пропасть будешь больше, шире, чернее, приближающейся к смертельной... — Нии-сан, я приготовил кофе, будешь? – он заглядывает в комнату, где я, сидя за столом, пытаюсь разгадать ребус его поведения, одновременно перечеркивая ошибки ассистента в чертежах. Выходит пока что хреново. — Кофе? – рассеянно отзываюсь и не слышу, как брат подходит к столу. — Угу. Как ты любишь – без молока, но с коньяком, – и чувствую, как он опирается рукой о спинку моего стула. – Принести сюда? Я отмахиваюсь: — Нет, не надо. Как закончу — приду на кухню. Иди. — Можно я останусь? — он говорит одновременно со мной, когда заканчиваю фразу. И придвигается ближе. Я поднимаю голову и встречаюсь с взглядом светло-карих глаз. И почти мгновенно резко опускаю, возвращаясь к чертежам. — Тебе будет скучно. — Не будет, – в голосе искренняя радость. И услышав, как что-то стукается об пол, я поворачиваюсь. Он опустился на колени, облокотившись о стол и положив подбородок на ладони. Во взгляде что-то вспыхивает и гаснет, оставляя после себя какой-то черный осадок. Словно он боится, что я его выгоню. Он боится, что я его выгоню? Я хмыкаю и заношу карандаш над листом. И фыркаю, сдерживая смешок, пристальный взгляд едва ли не со щенячьим восторгом. Он даже подается чуть вперед, стараясь не упустить ни единого движения. Скорее проверяя свою «догадку», чем действительно что-то исправляя в формулах, медленно вожу карандашом волнистую черту вдоль диагонали. И, не выдержав, смеюсь – он, как мелкий котенок, не отрывает внимательного взгляда от заточенного грифельного конца. — Нии-сан! – возмущенно вскрикивает брат и поднимает недовольное лицо. — Что? – я фыркаю и дописываю предложение. — Не играйся со мной! Я тебе не кошка! Я отмахиваюсь: — Ну почему же, ты очень похож на нее. — Если уж и кто похож на вредного и непослушного кота, то только ты! – он дует губы и отворачивается. Рассеянно глажу его обратным кончиком карандаша по краю уха: — Коты пьют молоко. А я его ненавижу. — Ну и что! Ты все равно очень похож! – он заметно дергается от прикосновения. — Чем, интересно, – сварливо бормочу и возвожу глаза к потолку. — Ты очень милый и красивый! – выпаливает он. И в комнате воцаряется тишина. Я моргаю: — Что? Брат вдруг заливается краской и утыкается взглядом в стол. — Ты, правда... очень красивый, – он запинается, но продолжает еще тише, – и милый... когда краснеешь. В воздухе появляется ощущение приближающейся грозы. Все. Конечная станция «ваш персональный ледокол для рассудка» достигнута. Я вспыхиваю и невольно стискиваю пальцами карандаш сильнее. — Ал... — Я не... – он сжимает губы. Ощущение усиливается. – Я не понимаю, – очень тихо начинает он. – Почему ты так среагировал тогда. Почему ты на меня так смотришь, когда думаешь, что я не вижу? Почему ты меня стал избегать? – громче вскрикивает брат, вцепляясь в край стола. – Почему ты сказал «нет»?! Я... – он закусывает губу. – Я что, так плох для тебя? Нии-сан – он поднимает взгляд и, вспыхивая всем лицом, выпаливает одним духом, – если тебе не понравилось, я научусь! У меня еще никого не было, но я знаю, как это делать! У меня друг в институте, он очень навязчивый, но рассказал как! Я... – он с силой кусает губы. — Ал, – пытаюсь его остановить, но поток слов снова прорывается. — Нет, дай мне договорить! – он вскакивает с пола. – Я не хочу, чтобы ты меня так... так отторгал! Я не какая-то там девчонка, с твоей работы или еще откуда; знаю, что у тебя их было вагон и маленькая тележка! Я ближе к тебе из всех, кого ты знал! Я знаю тебя лучше любого другого, кого ты еще собираешься уложить в свою постель! – запальчиво почти кричит он. Я распахиваю глаза, чувствуя, что лицо начинает немилостиво жечь. У меня никого не было довольно давно. Но насчет этих «вагонов» он все же прав.... — Ал! – я судорожно пытаюсь заставить его замолчать. Внутри начинает все темнеть. — Ни слова! – он ударяет стиснутым кулаком в край стола и вцепляется ладонью в спинку стула другой рукой. — Я имею на тебя полное право, ты только мой и не посмеешь мне отказать! Ты только мой!! Тяжелое дыхание брата режет воздух на куски. Рваные, неровные и болезненные. Замечаю, что пальцы начинают дрожать. Черт. Телефон неожиданно звонит. Кажется, мой. Кажется, с работы. Ал вздрагивает. — Эдвард Элрик. — Ваджи? – младшая ассистентка на том конце что-то радостно лепечет. – Ваджи, я.. – начинаю, было, как брат выхватывает мобильник, вдавливает кнопку выключения и, швырнув на стол, хватается за мое плечо. Он придвигается вплотную, крепко берет за локоть и поднимает со стула. Взгляд светло-карих глаз медленно соскальзывает с шеи к подбородку. Ни единого слова. Ни единого жеста к сопротивлению. Губы приближаются, нерешительно касаются щеки. Не думай. Ладони обхватывают за талию, притягивают вплотную. Бедра медленно вжимаются в бедра, заставляя изломить брови и тихо застонать, вцепившись в предплечья. Делай. Мысли режет по живому, оставляя после себя кровавое полотнище бессилия. Сделай. Постель слишком быстро оказывает под спиной. Одежда слишком быстро и незаметно исчезает с тела, ведомая жадными пальцами и зубами. Горячее дыхание по груди вниз вдоль тонких линий и следов старых шрамов. Губы, обводящие косточки бедер, спускаются еще ниже по контуру живота. Долгий вскрик, обращающийся в стон. Жалобный, прерывистый и хриплый. И время. Ускользающее в никуда. Уводящие последние крохи разума за собой. За хрупкую завесу узорчатых грехов. — Ал, – я выдыхаю, упираясь ладонью в плечо. Потемневший взгляд карих глаз жадно впивается в лицо. — Ты мне не откажешь, – шепотом проговаривает он и раздвигает коленом обнаженные ноги. — Не откажу… – эхом откликаюсь и закусываю губу. Не смог бы, даже если б захотел. Острая боль накалывает до самого основания умирающего сознания. Протяжный вскрик, ногти, царапающие одеяло, и загорелое плечо. Я запрокидываю подбородок, вжимаюсь виском в смятую простынь. Медленные толчки откликаются вдоль позвоночника. Через силу сдержанный ритм разрывает мысли. — Сильнее... Сильнее, ну же! — сдавленный вздох одними губами. Жги меня. Пальцы давят в бедро, ведут по колену. Губы прижимаются к губам, обещая насильно отобрать возможность говорить. Он упирается лбом в плечо, с силой входя глубже, на всю длину. Грубо и без предупреждения, до моего вскрика. И глухо протяжно стонет, ускоряясь. Жги дотла и без сожалений. — Не сдерживайся, – я задыхаюсь, ловлю губами воздух. Пытаясь удержаться и не царапать ногтями по спине. Как настоящий кот... – я же «твой», – он дергается и поднимает голову. – Ну так сделай меня своим, — я выгибаюсь, приближая лицо: – Сделай меня своей собственностью. Он стонет, судорожно прижимается губами к губам и грубо двигает бедрами. Убивай меня. Зубы впиваются в плечо, оставляя огненно-красный круговой след. Надломленный всхлип мешается с шелестом простыней. Мягкий, как бархат, звук и хриплые стоны, сдерживаемые лишь уздой о последних кусках рассудка. Который разламывается на острые осколки. Сведи с ума, заставив покончить жизнь самоубийством, если ты уйдешь. — Ал! – я вскидываю подбородок, безотчетно расцарапывая нетронутую кожу на спине. Сердце бешено отбивает в голове оставшееся время. Обратный отсчет до полного схождения сума. Гони меня в клетку. Рви на куски. — Позволь мне... – выдох на ухо. — Да. Да...да... – бессвязный шепот, как в бреду. Острые болезненные толчки, прошивающие до самой последней мысли. И боль, как отголосок наслаждения, вгрызается в тело, гонит беснующуюся кровь по жилам, заставляя вскидывать бедра, забывая о железной выдержке, контроле, собственных правилах. Сделай своим рабом на всю жизнь без права возвращения. Яркая вспышка кроваво-черных цветов за закрытыми веками ломает тело. Губы лихорадочно целуют, безмолвно умоляя. Без права на прощение. И тихий стон. Прерывистый, жалобный и затихающий. Без права на измену. Ослабшие пальцы соскальзывают с одного плеча. Без права на «нет». Остывающий вскрик на губах. Тонкой дымкой оседающий в опустевшей голове. И пряди волос. Соскальзывающие с горящей щеки на белоснежную простыню. Окрасившуюся каплями крови. Без права на боль. Я поднимаю ресницы и рассеянно придвигаюсь к теплу за спиной. Мягкая ладонь на моем обнаженном бедре и губы, касающиеся плеча. — Как ты? – тихий голос брата, и я улыбаюсь. Прошло три дня, а он все спрашивает. — Все в порядке, – и прижимаюсь щекой к подушке. — Но... — Все в порядке… – тихо обрываю я, вспоминая панический ужас в его глазах, когда взгляд упал на темно-бурые капли и мои дрожащие мокрые ресницы. — Прости меня, – он обнимает крепче и утыкается лбом. – Я... — ...сорвался, – продолжаю и расслабляюсь. – Ничего. Сделаешь мне клубничный торт, пирожки с курицей и запас фруктового коктейля. И я все прощу, – тихо смеюсь. — Бака! – он бурчит под нос. — Жадный собственник, – парирую и чувствую неизменное превосходство. Тонкий писк, и пальцы царапают по бедру. — Еще слово, нии-сан, и проведешь все выходные на лопатках!! Я поворачиваю голову и лениво целую его. — Лучше трахни меня на столе, Ал, – мурлыканье в губы. – А еще лучше — в душе.