Напросился

— Оооо… еще, сильнее… дааа… — громкий протяжный стон вырвался из общей тональности вздохов и тихого шипения, лежащий выгнул спину и подался назад, отдаваясь во власть сильных и нежных рук. — Так хорошо? Нравится? – Россия усмехнулся и провел ладонями по раскрасневшейся коже. — Очень, продолжай… — Пруссия нервно выдохнул и заерзал, устраиваясь поудобнее. Иван жадным взглядом окинул так доверчиво и открыто раскинувшегося под ним прусса. А посмотреть действительно было на что – чуть приоткрытый в немом стоне рот, язычок быстро-быстро скользит по губам, слизывая выступающие капельки пота, глаза сияют шальным блеском, красные отметины от его собственных пальцев ярко выделяются на светлой коже… Байльшмидта хотелось сначала облизать всего, потом долго и с чувством трахать, а после этого посадить под замок и никуда и никогда от себя не отпускать. Брагинский с самого начала бесконечно изумился, когда услышал просьбу Гилберта. Довериться, разрешить именно ему (ему, ему первому!) столь деликатное дело… Мир определенно сошел с ума, но Россию это полностью устраивало. Услышав просьбу и боясь, что Пруссия передумает, Иван быстро схватил того за руку и потащил в спальню, где мгновенно сорвал с него одежду и толкнул на кровать. — Ты чего там, заснул? – услышал Россия язвительное ворчание, оторвался от размышлений и хищно облизнулся. — Как скажете, Ваша Светлость… — мурлыкнул он и резко дернул Пруссию за бедра на себя, в следующее мгновение нажимая большими пальцами на плечи, заставляя резко вскрикнуть, выгнуться и широко распахнуть глаза. Россию такой вид «великого и ужасного» распалил еще больше, Гилберт уже и сам начинал жалеть о своей минутной слабости и длинном языке. …Движения Ивана были сильными, размеренными и четкими. От каждого толчка Гилберт стонал, шипел и пытался вырваться и уползти, но Россия держал крепко. — Ты куда? Сам напросился, терпи теперь. Пруссия скулил и сверкал глазами, стонал и грязно ругался, подсказывал темп и шептал, как же ему хорошо… В конце он просто зашипел сквозь зубы, выматерился на немецком и обессилено распластался на скомканных простынях. Через некоторое время, полежав и отдышавшись, Байльшмидт со стоном поднялся. — Я в душ. Надо же смыть все это… — он скептически оглядел себя, поднялся и собрал с пола разбросанную одежду. – Но массаж делать я больше к тебе не пойду, — Байльшмидт показал язык. – Ты какой-то садист и в принципе подозрительный извращенец, — он прищурился. – Мне показалось, ты хотел меня трахнуть, чудище сибирское, — сурово погрозил пальцем. – Не мечтай даже. Я вообще натурал. В закрывшуюся дверь прилетела подушка, а Иван на кровати устало рассмеялся и поморщился. В паху от напряжения все начинало болеть, и Россия подумал, что впредь ни за что не поведется на предложение Пруссии «постонать под тобой». — Натурал он, ишь ты, ага… Это мы еще посмотрим, — он умильно улыбнулся двери, а где-то в ванной Гилберта Байльшмидта внезапно пробило на холодный пот. – В следующий раз я тебе предложу пива попить. На моей территории…