Blow it like a flute

Юнги старательно пытается смыть с себя остатки напряжённой ночи, которые успели отложиться ноющей болью в плечах и чуть тёмными кругами под глазами. Смывает тщательно, окунаясь с головой в приторно-сладкий аромат вишни с корицей. Выходит легко, вальяжно, подрагивая от внезапно наступившего холода с запахом свежести огромного пушистого белого полотенца. Оно накрывает плечи в мурашках, взъерошивает светло-снежные волосы, опоясывает бёдра. Юнги смотрит на себя в зеркало, встречает решительно-уставший взгляд, но уже приободрённый в отличие от того, что был час назад, до похода в ванную комнату. Всё это время Юнги просто расслаблялся, лежал, думал, расставляя всё по виртуальным полочкам внутри головы. Расставил, вышло складно, ровненько, правильно, но в душе засела тупая, ноющая боль, которая отзывалась внутри комариным звоном и так и просила вернуть полюбившийся творческий беспорядок. Парень хмыкнул, увидел хищную ухмылку в зеркале, в очередной раз убедившись в своей привлекательности, провёл рукой от ключицы к переставшему ныть плечу — кожа почти белоснежный шёлк. Однозначно он любит себя. И с этой любовью почти ничего не может сравниться. Разве что эти отвратительные, непозволительные с его статусом отношения с мальчишкой. Но ещё более непозволительные для его самолюбия. А вот самолюбие сегодня он и потешит. Он выходит из ванной в одном полотенце, почти не задумывается о выборе одежды из огромной гардеробной, состоящей по большей части из строгих костюмов. Натягивает так идущие ему чёрные джинсы скинни и тонкий свободный джемпер с широченным воротом, оголяющим ключицы, что буквально так и манит заглянуть дальше. Юнги знает, что ему безумно идёт чёрный, так удачно контрастируя с белой кожей и светлыми волосами. Знает и играет на этом. Делает ставку на внешний вид, всегда выигрывая. Из колонок доносится приятный, спокойный, даже умиротворяющий бит, пока парень неспешно варит кофе, затем пьёт, смотрит на часы и решает, что пора выдвигаться, чтобы забрать мальчишку с пар.

***

На улице пасмурная погода - та, что заставляет в отличие от солнечного света принимать вещам свой необыкновенный цвет или свет. Юнги стоит около ворот университета, опираясь на дверь своей чёрной BMW «семёрки», курит тонкие, делает вид, что ничего не видит сквозь тёмные очки в круглой оправе. Проходящие мимо студентки оборачиваются, хихикают, пытаются метать молнии взглядом в Юнги. Но тот по-прежнему не видит абсолютно ничего, но его взгляд неизменно упирается в одно — Пак Чимин. Рыжеволосый, лучезарно улыбающийся парень выходит из дверей университета поодаль от ворот, поправляет рюкзак и всё также продолжает смеяться над словами другого. Юнги даже, кажется, знает его имя — Чимин однажды проболтался, а потом Юнги стало интересно самому. Не зря. Чимин не видит Юнги — слишком увлечён разговором с парнем, но они продолжают продвигаться ближе к воротам сквозь поток разом освободившихся студентов. Второй — чуть выше Чимина, также крепко сложен, да и собой весьма неплох, вдруг одним шагом обгоняет Чимина, вставая прямо перед ним, начинает, кажется, щекотать, отчего рыжеволосый смеётся ещё больше, чуть не сгибаясь пополам. Но брюнет ловит его. Прямиком в свои объятия. Берёт, как бы нечаянно его руки в свои, а Чимин и не против, скорее наоборот — выпрямляется, тянется ближе, почти прижимается, но брюнет будто сам приходит в себя — шепчет что-то, отстраняется, идёт рядом. Чимин улыбается. Юнги делает вид, что не видит. Он снова затягивается, ощущая небольшое головокружение от запоздалого лёгкого никотинового удара. В душе что-то шкварчит, словно на раскалённой сковородке, снаружи — только почти незаметные мурашки и абсолютно невозмутимый вид. Чимин наконец-то видит Юнги, приходит в себя, идёт уже быстрее к выходу, оставляя второго парня на шаг сзади. — Юнги-хён, всё никак не привыкну, что ты успел заучить моё расписание, — подлетает Чимин и словно тянется за поцелуем, настойчиво наклоняясь вперёд, но знает ведь, паршивец, что на людях Юнги позволить себе это не может. Хоть и хочет. Укусить эти блядские пухлые губы до крови, ощутить неприятный вкус в своём рту, а потом и вовсе растлить Чимина прямо здесь, на капоте его машины, сдирая одежду с горячей карамельной кожи, давно уже не невинной. Но Юнги только выдыхает очередную порцию лёгкого дыма тоненькой струйкой, складывая губы трубочкой, спускает очки на нос и чуть улыбается одним уголком губ. Чимин невольно облизывается. Знает, о чём хён думает. Точно знает. — Чимин, до завтра, — сзади за руку Чимина хватает тот самый парень, заставляя повернуться к нему и обратить внимание. — Увидимся, Чонгукки, — с улыбкой произносит Чимин и мягко, совсем по-дружески машет рукой отходящему, будто неохотно, брюнету. Юнги делает вид, что этого парня не существует. — Садись, — одно слово Юнги заставляет Чимина развернуться, вновь потянуться к блондину, но тот юрко ускользает, открывает дверь для Чимина и проходит к водительскому месту. — Юнги-я, ты сегодня какой-то злой, — хнычет Чимин, когда Юнги усаживается на своё место. — Разве? — переспрашивает Юнги. От интонации точно веет прохладой, что до жути не нравится Чимину — даже такое крошечное замечание заставляет кровь стынуть, внутри становится неприятно страшно, волнительно. — Поцелуй меня, — надувает губы Чимин, но спрашивает с опаской. Юнги наконец поворачивает голову в сторону парня, смотрит сквозь очки — неясно, какой взгляд — бояться уже стоит? Чимин не медлит, сам преодолевает небольшое расстояние между кресел и целует блондина. Лёгкий запах табака и парфюма Юнги завораживает, заставляет голову кружиться, а вкупе с его равнодушной реакцией и вовсе дурманит — хочется добиться, продолжать, настаивать. Чимин и продолжает безответный поцелуй — плавно засасывает нижнюю губу, легко прикусывает её, мычит, требует ответа, а Юнги только шумно выдыхает и, наконец, поддаётся — приоткрывается Чимину, пропуская того внутрь. В ответ получает довольный полустон Чимина и нежные, приятные прикосновения. Только вот Юнги они кажутся обманчиво-нежными. Чего хочет этот парень? Чимин отстраняется и облизывается, чуть улыбаясь, а потом тянет руки к лицу Юнги и снимает очки. — Не мешают? Хён, на улице солнца нет, зачем тебе? Или снова не спал всю ночь? — он бережно кладёт очки на панель и продолжает смотреть на Юнги, не замечая каких-либо следов усталости кроме закрывающихся от света глаз, что заставляет улыбаться. — Знаешь ведь, всю ночь работа. Выходные надо зарабатывать, — кивает головой Юнги, заводя машину. — Ты так стараешься, хён, — мурлычет Чимин и опускает руку на колено Юнги. Тот кидает взгляд, усмехается, и Чимину это уже нравится. — Пристёгивайся, — отметает все мысли Чимина Юнги. Тот послушно натягивает ремень, сопя при этом как маленький — вот же беспокойство.

***

Пока они едут по бесконечным улицам Сеула, Чимин почти не замолкает, а Юнги даже не делает вид, что старательно слушает. И Чимин видит разницу, что не мало его злит — хоть хён всегда неразговорчив, и про него точно можно сказать — меньше слов, больше дела, сегодня стена равнодушия слишком явна, проступает, упирается рельефом в ранимые чувства рыжеволосого. Но в самом деле Юнги просто не может в данный момент отвлечься от своих мыслей, чтобы хоть что-то сказать Чимину в ответ, поэтому его не хватает на привычные кивания. Юнги думает о том, что ни за что не позволит себе когда-либо в будущем с ностальгией вспоминать подобные моменты. А ещё он думает, что из него вышел бы неплохой актёр, но в самом деле это его привычное состояние, которое объясняется совсем не актёрской игрой — пофигистичный, флегматичный вид, когда внутри в самом деле тотальный разрыв шаблона, кипение эмоций — радость ли, ревность, злость. И правда, Юнги сперва дико ревновал, зажимал Чимина, чуть не угрожая тому странными вещами, но Чимина это всё, похоже, только забавляло или возбуждало, потому как заканчивалось неизменно сексом на ближайшей поверхности. Юнги каждый раз не мог устоять, убеждая себя, что до Чимина дошло. До Чимина не доходило. И Чонгук — только одна из недавних его игрушек за последнее время. Чимин любит убеждать, что он является чьей-либо игрушкой, хотя сам дёргает за ниточки. Природное обаяние, смазливая мордашка, прекрасно сложенная фигура — он знает и охотно пользуется всем этим. А для чего же ещё стоит стараться? Хватает в свои цепкие лапки очередного понравившегося младшекурсника или сверстника, мгновенно соблазняет, делает что хочет, но за рамки не выносит — боится единственного человека. Его можно было бы назвать местной шлюшкой или как-то ещё, если бы у него не было этого самого человека — Юнги — довольно постоянного на протяжении некоторого времени. Только вот Юнги сильнее, не смотря на позволяемые себе слабости, которые он и слабостями не считает. Дикий собственник, он знает, что каждый раз затевает Чимин, да и что вообще происходит — в курсе. Сначала подозрения, потом поиск информации, не жалея своего свободного времени. Благо и тратить много его не пришлось — как не старайся Чимин, его чрезмерная активность и излишнее желание чуются за версту. И Юнги устаёт это терпеть. Каким бы классным не был их секс, каким бы милым и покладистым не был Чимин до и после, да и, в конце концов, какими бы не были чувства Юнги к Чимину, успевшими зародиться и пустить корни в сердце, он устаёт. Он привык быть идеальным, поэтому стоит выдирать эти сорняки, чтобы не превратились в исполинские растения с гнилью внутри от и до. Чимину успевает надоесть молчание, он сидит уже надувшись в тишине машины, нарушаемой только тихой музыкой с какой-то местной волны. Наконец, они подъезжают к знакомому дому, машина встаёт на привычное место на парковке. Чимин хмыкает и порывается уйти — надоело, но больше хочется показать характер, хочется, чтоб его удержали. Рывком он снимает ремень и порывается открыть дверь на выход, но хватка Юнги за запястье не даёт этого сделать. Миссия выполнена. Чимин даже не удивлённо поворачивается, смотря в затуманенные глаза хёна. — Что? Ты же не рад сегодня меня видеть, — Чимин пытается убрать свою руку. — Помолчи, — ухмылка Юнги, а потом резкое притягивание за побаливающее запястье к себе. Чимин только успевает охнуть, пока Юнги запускает руку к нему в волосы и притягивает для грубого, рваного поцелуя. Ему нравится, но гордость, хлещущая за края, не даёт ему просто отдаться, хоть он автоматически подхватывает темп поцелуя. Юнги отстранятся на пару сантиметров, шумно дышит. — Так ты всё-таки рад? — спрашивает Чимин, усмехаясь, а потом замечая, как хён тянется к своим штанам и расстёгивает ширинку на них. Младший наиграно хмурит брови. — Неважно, Чиминни. Действуй, — ухмылка Юнги Чимину нравится уже не так сильно. Она такая же уверенная, как и всегда, но данная ситуация отчего-то напрягает. — Но я не хочу, — снова капризный тон, он отворачивается от хёна. — Ты думаешь, я спрашиваю, Чиминни? Вперёд. Взял в рот, — он правильно рассчитывает свою силу, хватая того за затылок, притягивая к своим губам — чуть сильнее чем нужно, поэтому парень чуть не падает на хёна со своего сидения, упираясь рукой тому на бедро. Юнги требовательно углубляет поцелуй, кусает, принуждает, даёт знать, что не отпустит просто так. Чимин понимает это, поэтому ему не остаётся ничего другого, как смириться и, в конце концов, тоже получать от этого удовольствие. Да, чёрт подери, грубость и правда заводит, хоть и ранит где-то глубоко засевшую нежную душонку этого парня. Чимин двигает рукой дальше, отстраняясь чуть для удобства, проникает в штаны, чувствует полуокрепшую плоть. Берёт дело в свои руки, а руки у него умелые не по годам. Каждое движение заставляет Юнги шумно выдыхать, но он ещё в состоянии сдерживать себя от стонов, потому как хочет большего. И добьётся этого. Пока Чимин продолжает работать рукой, он приближается максимально плотно, надеясь получить поцелуй, но получает только горячее дыхание из губ в губы. Сам целует, не получая в ответ ничего, кроме сладкого рычания: «Чимин, твой рот должен быть в другом месте. Я, блять, непонятно изъясняюсь?». И он слушается. Сглатывает, хмыкает в губы нервно, тянет время, пускаясь вниз по подбородку к фарфоровой шее, которую отчего-то хочется прокусить аккурат по сонной артерии. Чужая рука не даёт ему этого сделать — грубо хватает за затылок и тянет ниже, глубже, в самую суть. Чимин и вздохнуть не успевает. Заглатывает сразу, но не полностью. Юнги снова шумно выдыхает. Мозг вместе со всеми сообразительными процессами накрывает волна восторга от этого приятного почти до блаженства чувства от тёплой влажности умелого рта Чимина. Будь прокляты все предыдущие обиды, колюще-режущие ревности и думы — от чего же всё-таки Чимин так хорош? Оно того стоило. Точнее этот момент, особенно когда Чимин берёт глубже, помогая себе рукой, заставляя Юнги содрогаться. — Чимин… — одними губами Юнги, рука на затылке путается в рыжих волосах, оттягивает. Чимин поднимается со слишком пошло-возбуждающими звуками, шумно дышит от нехватки воздуха, останавливается на головке, бродя по ней горячим языком, проводя по длине рукой. — И почему ты такая шлюха? — чуть слышнее, чем имя. Чимин не успевает испугаться, удивиться, потому как рука настойчиво и резко заставляет склонить голову, вобрать во всю длину. Слишком неожиданно, что вызывает у Чимина приступ кашля и приступ слёз от него же. По инерции он тянется вверх, чтобы попытаться отдышаться, прийти в себя, но настойчивая рука не разрешает. — Не кусайся, блядь, — шипит Юнги, держа на месте руку. И это самому ему напоминает утопление котят — какое-то садистское наслаждение приближающейся мучительной смерти, но после будет до чёртиков жалко. Грешно. Но не в этом случае, думает Юнги. Да и в бога он не особо верит. А Чимину больно отчего-то. Слёзы льются потоком, впитываются обратно, горло сковывает от неприятных скребущих ощущений. Несколько секунд от пытается прийти в себя на месте, закрывает мокрые глаза, расслабляется, раскрывает гортань и снова ощущает это чувство наполненности — уже без неприятных ощущений. Он верит, что ему это послышалось. Он верит, что это всего-то слова, высказанные в порыве страсти или чего бы там ни было. В самом деле, не счесть, когда он, Чимин, выходил совершенно сухим из воды, каждый раз обводя Юнги вокруг пальца. Так в чём же разница? Ничего не должно было измениться. И не изменилось. Хён ослабляет хватку, позволяет Чимину подняться, но только чтобы начать сначала — проводить разгорячённым языком до низа, ощущая пульсирующие вены; вбирать полностью, ощущая гортанью плоть, вызывая стоны блондина — такие томные, низкие, что хочется слышать снова и снова, как в зависимости. Чимин мычит, каждый раз доходя до основания, что вызывает у Юнги новую волну стонов, ещё более громких, до краёв наполняющих салон автомобиля. Блондин откидывает голову назад, выгибает спину, мягко скоблит ногтями чиминов затылок, слыша его мычание и причмокивание. Чёртов Чимин, такой притягательный, мгновенно-возбуждающий, милый, мягкий, податливый, когда в этом нуждается Юнги. Но такая язва по жизни. Сам не знает о своей собственной червоточине. Блядь. Прекрасно справляющаяся со своими основными обязанностями. Хоть Юнги и привык считать Чимина кем-то большим, в такие мгновения совершенно забываешь об этом. Думается лишь о превосходности момента, а ещё о том, скольким приходилось также превосходно. Душно, жарко, Чимин не видит, но он уверен, что изнутри стёкла запотели. Он чувствует приближающуюся дрожь тела Юнги, его руку на затылке — не отпускающую, как и прежде, толчок вверх, хриплое рычание, вязкую жидкость и снова настойчивую руку, не дающую подняться. Внутри шумно от дыхания Юнги и сопения Чимина. — До конца, — на выдохе произносит Юнги, а Чимин понимает и это, вылизывая всё до последней капли, проглатывая без отвращения. Всё-таки от этого хёна он может стерпеть всё, что угодно - собственное непогашенное возбуждение в том числе. Наконец, он отрывается и откидывается на своё место, кривя лицо от боли в уставшей от положения поясницы. Выгибается, шумно выдыхает, пока Юнги застёгивает ширинку. Затем он включает давно уже нужный кондиционер, опускает стекло и не спеша закуривает. Не нравится ему эта привычка, но сейчас другой случай. — Мда, Чиминни, — выдыхает он вместе с небольшим облачком дыма, — таким навыкам, как у тебя, следует поучиться самым матёрым шлюхам. — А ты проверял их навыки? — язвит Чимин в ответ на сомнительный комплимент, на что Юнги только усмехается, не смотря в сторону Чимина. — Что это вообще было такое? — Потрясный минет, разве ты не заметил? — Ха-ха, — проговаривает Чимин без эмоций. — Хоть бы сказал, что тебе понравилось. Потому что я знаю, что тебе понравилось, хён. Скажи, что я не зря старался. — Один из лучших минетов в моей жизни, если ты уж так хочешь услышать, — на секунду блондин бросает взгляд на Чимина — тот сложил руки на груди и хмыкнул. — Хоть так… Юнги докуривает в молчании, как и хотел. Горьком, такой же, как и дым сигареты. Отчего-то мучительном, сдавливающем. — Убирайся, Чимин, — на выдохе произносит Юнги, уже выкинув окурок. — Можно было и помягче, — обидчиво произносит Чимин. — Ты сегодня сам не свой, — говорит он и хватается за ручку двери. — Ты не понял. Навсегда убирайся. Надеюсь, больше мы никогда не увидимся, — разминает шею блондин, потирая её. Внутри Чимина что-то колется, при этом разрастаясь, давит на желудок откуда-то снизу, грозится быть выблеванным в дорогом салоне. Глаза расширяются, в них немое «что?» — Мне надоело закрывать глаза на всё, что происходит, Чиминни. Ты бесишь. Своей шлюханутостью. Даже в твоих глазах выглядеть дураком мне неприятно — и это больнее всего. Так что иди, пока я правда не выкинул тебя за шкирку, — руками он опирается на руль, переводит прищуренный, уставший и действительно больной взгляд на Чимина. Тот всё ещё смотрит, широко раскрыв глаза, а в них подрагивающие от волн озёра. — Да о чём ты, мать твою? — срывается Чимин почти на писк — оглушающе резко после относительной тишины. — Не истери, — выдыхает устало Юнги. — И не заполняй место. Мудаком я был, раз думал, что у нас какие-то отношения, помимо секса. Надо было догадаться. — Хён… — по щекам Чимина и правда бегут ручейки озёрной воды. Он опускает руки на ногу хёна, сжимает. — Всё не так, ты же знаешь! Верни всё на место! — Выметайся к своим многочисленным, — усталый взгляд превращается в яростный, спокойный тон — в нетерпеливый и жёсткий, разящий грубостью. — Быстрее, — по правде сказать, он боится передумать, хоть всегда и был чересчур решительным. Всё-таки ситуация нетипичная. Юнги перегибается через Чимина, ощущает его запах в последний раз, открывает дверь с его стороны и молчаливо просит на выход хлюпающего парня. Чимин сидит. Боится очередного крика и других мер, но сидит, пока не опускает голову, понимая свои ошибки. — Прости меня, хён. Юнги приходит в ступор от этих слов — не ожидал услышать их от Чимина. Ступор сверлит в его мозгу дыру — круговые, звенящие движения, желающие обернуть свои собственные слова вспять. Гордость не может этого позволить, она усмехается в ответ сверлу, откидывая то прочь. Смешок получается слишком явным, разрывает что-то в Чимине, заставляет того вывалиться из машины на прохладный воздух и ещё долго-долго задыхаться от самого себя, сидя на случайной ближайшей от парковки скамейке. Чувство вины, раскрытости, использованности смешиваются, создавая гремучую смесь, готовую разорваться, расплескаться, оставляя от парня звенящее ничего.

***

Проходит пара дней в университете всё с теми же парнями, но внутри Чимина что-то переключается и так уже не хочется. Неожиданно он понимает — что имеем - не храним, да и относимся зачастую как к дерьму, не видя всей хрустальной хрупкости. Чимин выходит из университета, снова не видит на привычном месте BMW. Он успевает соскучиться по блондину до скрипа зубов — чувство того, что он больше не сможет окунуться в Юнги с головой, насладиться его редкой улыбкой, его жесткостью к месту, сживает со света. Он готов уже кричать, звонить, рисовать под окнами о том, как он жалеет, но гордость лишь однажды отходит назад, поджав хвост, как дворняжка — видимо сбой в системе от неожиданного градуса в крови. Спрятавшимся в глубине разумом Чимин понимает, что его «я больше так не буду» Юнги лишь рассмешит. Но Юнги не смеётся. Вообще никак не реагирует, раздражает ещё больше, стоя вот так в проходе, привлекательно сонный, завораживающе домашний. — Я умру, хён, — с улыбкой произносит покачивающийся Чимин. — Прямо сейчас. Веришь? — Угрожаешь мне? — ухмылка Юнги. — Тебе же не плевать на меня, — хватает за грудки Чимин Юнги, ввалившись тем самым в пространство светлой квартиры. — Было когда-то, — бессовестно ухмыляется Юнги, а внутри Чимина будто полоснуло чем-то острым. — Не ври, — притягивает резко ближе, опаляя воздухом, грозящимся загореться. — Мне так больно, — неожиданно Чимин смягчается, а точнее размякает, опуская ворот Юнги. — Вот тут, — он по-детски искренне хнычет и бьёт себя в грудь, опуская голову и плечи. — Думаешь мне было не больно? — играет на чувствах блондин. — Прости меня… — Да, ты больше так не будешь, — хмыкает скептически Юнги. — И исправлюсь, — он поднимает мокрые глаза на хёна. Интонация того металлическая, но в глазах скорее тепло, что успевает заметить Чимин. «Однажды ступил на скользкую, теперь уже не сойдёшь, Чиминни?», — крутится у Юнги в голове. — Идиот ты, Пак Чимин. И блядь ещё та, — устало произносит Юнги, Чимин виновато качает головой, принимая всё, словно это позволит ему отпустить груз с сердца, как на исповеди. Юнги разворачивается и уходит, всё-таки позволяя остаться Чимину — мало ли что может случиться с пьяным ребёнком в столь поздний час. И Чимин уж явно не видит его хищную ухмылку — сыграть на самолюбии, раунд второй?