Точка невозврата

— У меня есть для тебя подарок. Пользуясь тем, что по телефону Дженсен не может его увидеть, Миша удивлённо приподнял бровь. — Ты спрятал его у меня в доме, когда был здесь последний раз? — предположил он. Дженсен рассмеялся. Он явно был доволен собой, и Миша невольно понял, что заинтригован. Они вроде как уже обменялись подарками на Рождество — вполне в своём духе. Миша вручил Дженсену яркие полосатые носки с оленями, а в ответ получил строгий однотонный галстук. Эти подарки преподносились с целью не порадовать, а поддеть, как и все, которыми они обменивались до этого. Если честно, Миша от этого почти устал, но их отношения вроде как строились на дружеских подначках и поддразнивании, и изменить кажущуюся мелочь в виде подарка значило бы посягнуть на то, чтобы изменить всё. — Я жду тебя в скайпе, — сказал Дженсен. — Стриптиз? — фыркнул Миша, направляясь уже, впрочем, к ноутбуку. — Я так и знал, что Санта-Клаус всё-таки существует! Это определённо было в списке моих рождественских желаний. — Миш, — шикнул Дженсен, — у меня минут пять, серьёзно. И глаза не закатывай. Миша закатил глаза повторно, но устроился с ноутбуком в кресле и даже запер дверь. Не то чтобы он всерьёз считал, что Дженсен устроит стриптиз на камеру; просто ему показалось, что так нужно. Наверное, Данииль заставила Дженсена надеть что-нибудь нелепое, и он хочет, чтобы Миша на него полюбовался. Впрочем, чего бы ни ожидал Миша, он не был готов увидеть Дженсена, перебирающего струны гитары. Он открыл рот, сам не зная, что хочет сказать, но Дженсен в любом случае опередил его, запев. Миша любил пение Дженсена. Вернее, ему нравилось, когда Дженсен поёт потому, что ему хочется петь, забывая о том, что его снимают или что вокруг полно восторженных фанатов. Такое не очень-то часто случалось, и Миша, может быть, немножечко мечтал о том, что когда-нибудь Дженсен споёт только для него. В голове внезапно вспыхнуло прежде смутное, а теперь вдруг обретшее отчётливость воспоминание: они с Дженсом валяются в постели в чьём-то номере, кажется, Мишином, и Миша лениво намурлыкивает себе под нос какой-то мотивчик. Дженсен вдруг выдыхает смешок и спрашивает "Подглядывал?" И Миша запоздало осознаёт, что мотивчик этот — песня, которую сегодня повезло услышать фанатам в исполнении Дженсена, и он пожимает плечами: да, мол, подслушал краем уха, а что, мне, может, нравится, как ты поёшь. "Правда?" — и это звучит так, будто Дженсену действительно важен ответ, а Миша уже почти провалился в сон, и он вяло бормочет: да, правда, конечно, если бы ещё Дженсен был немного расслабленнее, и вообще, лучше бы ему петь только Мише и больше никому, и, может быть, это было бы лучшим подарком на Рождество; это звучит сентиментально, слишком сентиментально для них двоих, но Миша проваливается в сон и забывает, и Дженсен, наверное, забывает тоже. Вот только сейчас они оба помнят тот момент, и Мише лишь на полмгновения становится неловко, потому что Дженсен поёт, поёт только для него, и это на самом деле лучший в мире подарок на Рождество, и Миша хочет знать, как давно Дженсен это задумал и сомневался ли, был ли готов отменить всё в последнюю минуту; впрочем, это уходит на второй план, потому что на первом — Дженсен, всегда Дженсен, Дженсен и его песня, красивая, нежная и только Мишина. Доиграв, Дженсен опускает взгляд в пол и молчит. Миша вдруг понимает, что Дженсен сделал именно то, чего он сам боялся; он сделал подарок, в который вложил чувства, и он ждёт, что Миша сейчас или обратит всё в шутку, или ответит, что он скажет ему, что… — Хотел бы я, чтобы ты был здесь сейчас, — мягко сказал Миша. Дженсен неуверенно поднял взгляд, впитывая его слабую улыбку и, кажется, понимая её правильно. — Может быть, на следующее Рождество, — так же мягко ответил он. Это — обещание.