В мечтах я была оборотнем

У волка четыре лапы. Раз, два — ты только успеешь переступить через корягу; раз-два, раз-два — а он уже пронёсся под малахитово-седой елью. Настигает. Ты бежишь вперёд и вперёд, вправо, влево, назад — запутать его, замести следы... Но за спиной уже слышен хриплый вой, в нос бьёт запах мокрой шерсти, чуткие уши слышат, как ходят под жёсткой шкурой худые волчьи бока. Вдох-выдох. Принюхивается, водит чёрным мокрым носом. Тяжело дышит — пахнет гнилым мясом из пасти. Роет землю когтями, идёт, идёт по следу!.. Сопит, утробно рыча твоё имя, — р-р-роу, р-р-р... Руби, Роуз, Робин? Кого ты ищешь, волк? Не спрятаться за деревом, не забраться на верхушку — от страха не слушаются руки. А где-то в древесной темноте, где угодно — сбоку, сзади, прямо перед тобой — ходит самый страшный зверь. Серо-чёрный, лохматый, хвост крутится между лап. Сейчас... Сейчас напрыгнет, опрокинет, уткнётся мордой в мягкое горло — и перегрызёт, клацнет клыками, точно блоху поймал. А ты останешься лежать на земле — руки вывернуты, кофта исполосована когтями — до грудной клетки разодрано! — от шеи остались лишь светлые обрывки, а вокруг всё ходит он, волк. Пасть в крови, шкура красным лоснится. Нет-нет да подойдёт, откусит кусочек, разгрызёт кость — играется с ней, как щенок. А в лесном полумраке туманы творят что-то необыкновенное: кажется, будто перед трупом девочки сидит вовсе не дикий зверь, не серое сказочное чудовище, а человек. И руки от крови вылизывает. И так даже ещё страшнее. У Руби в голове много сказок. И эта ещё не самая жуткая. Подумаешь — оборотень. Оборотни, вампиры, зомби — гламур и лоск, бледные красавчики с плакатов, нежные любовники и вегетарианцы. Руби это всё презирает: на дне её глаз ещё живет образ Волка. Хтонического существа, опасного, скрытного, мелькающего на фоне луны раз в месяц. Из маленького домика шести сестёр виден холм. Напротив — луна. По ночам, когда Руби сидит у окна в наушниках, кто-то дышит в стекло, блестит шерстью, перебегая поближе к свету, а потом — ау-у-у-у... — чёрный контур запрокидывает ушастую голову. Но это, должно быть, собака. Настоящий Волк живёт в лесу, под еловыми корнями, положив огромную башку на огромные лапы. Ест он только красных шапочек и кроликов Роуз, а курит дешёвые сигареты. И вот этого-то Волка Руби до ужаса боится. А ну как правда?.. На форуме много страшилок: Слендермен, «звонковая» девочка, Жеводанский зверь... Снова дрожь. Сейчас, пока Руби идёт по этому лесу, о таком лучше не думать. За каждым деревом ей чудится силуэт — не то зверь, не то человек. Слеза течёт по щеке, совсем чёрная от туши. На пальцах угольные следы от помады — совсем как синяки. Шурх-шурх — трётся ортез, не одобряя лесные прогулки. Устала. Но садиться не хочется. Она что, маленькая? Да даже если в этом лесу полно маньяков, то у неё есть нож, острый каблук, длинные ногти и браслет с шипами. Попробуй, подойди. А всё-таки лес давит даже на леди-готессу. Ветви по-покойницки шелестят, а с болот ползёт туман. Маленькая Роуз ушла в туман и не вернулась. Откуда эти белёсые дымки? От них хочется спать, но Руби не смыкает глаз — во мгле может бродить кто угодно. Она не даст себя утащить: Роуз украли, утопили, защекотали болотные фейри, обманул морок, удушил маревный дым... А Руби не дастся. Но вокруг теперь всё сине-чёрное. Лодыжки исчезли с глаз — ноги занесло туманом. Деревья тоже. И пустота. Руби отдёргивает ногу — ах, чёртов ортез, как больно сдавил! — и чуть-чуть не спотыкается. Рядом кладбище, болото, осевшие кирпичные стены — её подписчики отдали бы за такое приключение многое. Но вот сейчас ей страшно. Очень-очень. Около стены — серебряные пули, много-много. Руби вздрагивает, а в груди у неё ходит вверх-вниз сердце. Вот оно, вот это место. Стреляли в оборотня из десяти ружей — и никто не попал! Как бы не так, Волка нельзя убить, нельзя пристрелить серебром чудовище, что бегает как ветер, а глотки рвёт и того быстрее. Нельзя. Руби подбирает пулю — память неудачной охоты на оборотня. Ей пригодится — хоть какая-то защита от того, кто мягко идёт по следам и выжидает. Робин сожрали, Роуз утопили, Джинджер загрызли, а её... как?.. Это всё его проделки, это всё Волк ходит кругами по лесу и ищет маленьких красных шапочек. Длинная морда довольная, бока теперь округлые и сытые — попировал мясцом. Но Руби не боится — она уже взрослая, её просто так не запугать. Она трясёт головой, взметнув чёрную гладь, и пытается вспомнить что-нибудь крутое и циничное. Ну же, ничего не вспоминается. Волк. Волк. Canis Lupus, семейство псовых. Хищник. На контакт с людьми не идёт. Клыки массивные, челюсть мощная. (Кости перегрызает так легко!) Нападает лишь в случае крайней необходимости... А какая она — крайняя необходимость?.. Учебник блекнет в памяти. Глупо судить о нём как о звере: это же не просто трусливый волчок, это Волк — умный по-человечески, жестокий, хитрый. Лесное божество. Вот-вот из-за кустов покажется страшная желтоглазая махина, глухо зарычит, рявкнет; шаг ступит — задрожит земля. Вот тогда-то уже ни до чего не будет дела. И придётся бежать, бежать с больной ногой, бежать, задыхаясь острым ветром... А он настигнет всё равно. Руби уже представляет своё распластанное тело в луже крови. Волк. Ликантроп. Человек-волк, вьющийся меж стволов серой тенью. Не услышишь, как он подкрадётся. Вечереет, из-за облаков подсматривает луна — и он близко. Гортанно ворчит, копая носом землю. Руби слышит его, чувствует его. Если встать ровно — руки по швам, напрячься, глубоко вдохнуть и закрыть глаза — то можно услышать, как он ступает по прелой листве, как под шкурой льются мышцы из металла, как его почти человеческие лапы подрагивают от нетерпения. Тёмный лес давит. Где-то рядом ходит смерть, ухает сова, чавкает туман и чмокает, протирая кожу, ортез. А Руби старается подстроиться под влажный воздух: он холоден, а она ещё холоднее. Ведь не хотелось бы, право, умереть вот так — на гнилых скелетах, под бело-пухлым небом... или, нанизавшись на волчьи клыки, истлеть изуродованным трупом под чёрным сводом. Сигареты куда романтичнее. Руби верила в Волка. И эту веру она отдала малышке Робин. Зря. Это слишком страшная вера, слишком страшная. И теперь она вновь пульсирует в насквозь чёрных мозгах — пульсирует какой-то красной жилкой среди темноты. И теперь Руби как будто бы снова десятилетняя крошка, что дрожала от мыслей о серой шерсти и жёлтых глазах. И она знает: Волк явится, перейдёт дорогу, затаится... Он как Рыбник¹ — жесток и жаден: что ему очередная девочка с еле-еле сформировавшимся сознанием? Она ведь даже и отрицать его не сможет. Под ботинком ломаются листья. Медленно, осторожно — не наступить бы в ведьмино кольцо мухоморов! — Руби выходит туда, где туман реже, слабее и вьётся вкруг покосившихся качелей никотиновым дымом. Она идёт. Под красно-чёрными полосками сердце взбито всмятку. Сквозь деревья лезет сине-алый закат, качели скрипят, им вторит ортез, а из-за дерева на неё смотрят золото-зелёные фильтры глаз. Вот и Волк. Только почему-то он выше неё, при ближайшем рассмотрении его глаза потухают до серо-голубых... а ещё он человек. Руби качает головой и слегка отступает. Оборотень — удивляться нечему. Всю дорогу следил за ней из-за деревьев, а теперь перекинулся обратно и стоит себе, улыбается, оглядывая её худосочную фигуру. Нечем и поживиться даже — одни кости. Руби это знает, а потому спокойно молчит, встречаясь с ним взглядом: кто кого?.. — И кто же теперь? — говорит он, смяв осыпавшуюся сигарету, а голос его чуть мурлыкающ и низок. — Имя есть? — Рубин. — Отвечает негромко и с плохо скрываемым трепетом. Кто знал, что ей придётся говорить с ним? Не подготовилась... Трудно подготовиться к смерти. Ох как трудно. Он дышит на неё серым дымом под цвет глаз и тихонько смеётся, видя, как Руби заходится кашлем. Сама того не хочет, а горло першит, и глаза слезятся. Вот тебе и большая. Стыдно как, господи. Утереть слёзы в ущерб макияжу и протянуть руку вперёд было слишком смело. И совсем не по-девчоночьи. — Можно стрельнуть? — говорит как можно ниже и беспардоннее. — Давно что-то не курила, а теперь и... и... от-отвыкла. — Ложь глупая и неуверенная, но в ладонь ей ложится белая, точно костяная, трубочка. А дополнительно один удивлённый взгляд и лёгкое касание напротив сердца. Руби закуривает, давится дымом, изо всех сил пытаясь сдержать колючий кашель. Если уж она решила быть плохой девочкой, то роль нужно играть до конца. Нельзя было, нельзя было!.. Дерьмово играет — дым лезет из ушей, из носа, из глаз — не удержать его. Ч-чёрт. И Руби кашляет, роняя сигарету и зажимая рот руками. На пальцах остаются следы помады, тоналки и почему-то крови. Горло горит. Воды бы. Вот так. Проиграла. Теперь её точно съедят — за ложь, за глупый лепет, за то, что она красная шапочка с анхом на шее и порезами на запястьях. Ей стыдно, как стыдно!.. А Волк стоит и ласково-дико смотрит на неё. Так смотрит старшеклассник на кроху с бантиками — вроде бы между ними огромная разница, а вроде бы и нет её. В синем лесном тумане он даже не кажется таким страшным. Руби смелее поднимает глаза, презрительно сморщивая плачущие брови. Тело слегка дрожит от отравы, сквозь белую пудру проступают красные пятна, а тушь безжалостно течёт. Руби знает — одно только выполненное действо запустит процесс. Пора умирать. — Откуда ты знаешь всё, Руби? — мурлычет Волк и снова затягивается. Кончаются ли у него вообще сигареты?.. — Никто не должен знать незнакомца — на то он так и зовётся. Ты же меня искала. Зачем? — Я просто знаю, — отчётливо говорит она, вставая на цыпочки, хотя это причиняет ей боль. — Ты — моя смерть, мой волк. И я готова. — Врёшь. Ты боишься. Ты давно могла бы выкурить тридцать косяков за раз или достать дозу, после которой бы уже не очнулась. Десятый этаж, поезд, петля — всё, что взбредёт в голову. Смерть не для тебя. Ты просто не прочь посмотреть, как умирают другие. Эстетика, ага? — Волк стряхивает пепел и вновь дышит ей в лицо. — Нихера. — Н-не... не говори мне об этом. Я знаю, что мне надо, я знаю!.. И прошу. Руби мотает головой и отступает на шаг. В голове её скрежещет металл искорёженной машины, хрустит переломанная нога, темень, крики, пустая боль. Почти смерть. И даже это было страшно. Что и говорить о... — Короче, хочешь самоубиться за мой счёт. Хитренько. — Волк отряхивает руки и придавливает огонёк кроссовком. Его рука резко прижимает узкую ладонь Руби к ближнему дереву. Она тихо ахает — джинсовое колено горячит внутреннюю кожу бёдер. — Малявка... — шепчет он и сдавливает ей горло, почти впиваясь ногтями в синие венки. Дышит в ухо невыносимым дымом. — По-прежнему мечтаешь сдохнуть? Руби не знает. Она не может дышать дымом, она не может собраться с мыслями — они высыпаются из рук мелкими бусинами. Не хочет, не хочет... Она просто вянущий цветок, но ещё не мёртвый. Т-так н-нельзя... Она просто хотела найти Его, убедиться, что Волк есть, что это не просто её вымысел, что девочки пропали не просто так. Лесной дьявол. И она ведь сама попалась, попалась, ляпнула чушь!.. Пытается оттолкнуть, вырваться, но её крепко держат — вылизывают шею, заползают руками под кофту и одурманивают, одурманивают этим дымом!.. Быть тебе мёртвой ундиной на дне, быть тебе сожжённой саламандрой, быть тебе закопанной в игольчатую землю — из сердца твоего прорастут ядовитые грибы. Доигралась. Не в том же смысле она хотела умереть, не в том же смысле!.. Но теперь не убежать. Пойманная волком, пойманная, пронзённая когтями, как бабочка на иголке. — Н-не... хоч-чу ум... ум... м-ми... — со смазанных розово-чёрных губ не могут сойти несколько слов. Над головой — чёрно-синее небо с кусками облаков. И в это небо уходят скрюченные деревья — пытаются уцепиться, достать спрятанные звёзды. Ничего-то у вас не выйдет, как и у неё не вышло... Лес молчит многими голосами. Рядом с лицом Руби горят звериные жёлтые глаза, блестят клыки. И дыхание уже давно не человечье. Её тело мнут волчьи когти, прорывая кожу, а клыкастая пасть рвёт губы в кровь. Пора бы уже и задохнуться от боли, но Руби не может. Сознание ясно, будто бы назло. Треск. Тот самый треск, что преследовал её весь путь. Белый силуэт мечется от дерева к дереву, прижимает руки к груди, откидывает голову и кружится, кружится в каком-то непонятном танце. Какая-то девочка в белом... Дура! Руби вспыхивает и дёргается, за что её больно бьют затылком о дерево. Не волк, не оборотень выслеживал её — какая-то девочка, какая-то упрямая больная девочка... А она, Руби, сама, сама, сама пришла прямо в лапы к своей смерти. Сама заговорила, сама вдохнула тлена, сама попросила о... Сама. Не было никаких знамений, никто не шёл по следу — сама сошла с тропинки, — непослушная девочка! — а там уже, во тьме её кошмаров, и бродило то, что выдумала она. Выдумала сама. Скорченный лохматый силуэт с когтями — неровный контур, тень от дерева. Ожил. И всё. Если она придумала это, то ей и отвечать за свою больную фантазию. Она не знала, на что идёт, но зато прекрасно знал Он. Вот так с неё и сорвали придуманную маску собственные мёртвые видения. Ко-нец. Руки с чёрными ногтями дёрнулись ещё раз и повисли, лишь едва-едва подрагивая. Горло в кровавой бархотке дымилось. По ногам тоже бежала кровь — тёмная, густая, расплывалась тонкими струйками по бёдрам, пачкала ортез и порванные колготки, капала на сухую листву. Руби неловко осела на колени и запрокинула готовую вот-вот оторваться голову. Помада тоже смешалась с алым и небрежно окрашивала щёку. Вся Руби стала одним чёрно-красным пятном. Кап-кап. А рядом с ней свернулся в клубок огромный палево-серый, почти седой волчище, уткнув нос в окровавленные лапы. Он тяжело дышал, слушая, как потихоньку оживает лес, как за кустами бродит та, у кого он отобрал добычу, и как шуршит листьями, опрокидываясь навзничь, живущая лишь тёмными мыслями Красная шапочка. «Думала, что смерть — нечто невыразимо прекрасное? Посмотрела бы теперь на себя...» Ухо дёрнулось, и волк привстал, лениво уткнувшись в еле тёплый бок девочки с неряшливо вывернутыми руками. Она пахла кровью, травой и ещё чем-то неясным, жгущим нос. И от луны она казалась ещё бледнее. Волк отряхнулся, откинул ушастую голову назад и завыл, завыл так, словно созывал всех насладиться смертью той, что так долго дразнилась — отдёргивалась, боялась, таилась, но тайно, страстно, до слёз хотела такого исхода. Один для одной, один для одной. Нет Шапочки — нет и волка.