"Исповедь"

"Единственная реальность — это жизнь чувств, чувств ничем не ограниченных, бессмысленных, оживающих, когда кажется, что они умерли, возрождающихся, когда кажется, что они угасли, чувств, не ведающих цели и результата".

— Простите меня, падре, потому что грешен я. Японец зрелых лет и с проседью в волосах взглянул на свои сцепленные в замок пальцы и поёрзал на табуретке. Невооруженным глазом было видно, что ему неуютно в исповедальне католического храма, и он полон сомнений по поводу своего прихода сюда. Но все же что-то держало его здесь, не давало уйти. Он молчал. Молчал и священник за ширмой, терпеливо ожидая продолжения. — Знаете, я не часто бывал в храме. И вообще, не очень верующий. Но сейчас... Сейчас мне это очень надо. Он вздохнул. Это оказалось тяжелее, чем он предполагал. Но это было нужно, и он собрался с духом: — Пожалуй, начну сначала. Меня зовут... Но его тут же мягко прервали: — Не надо имен, сын мой. Мне это ни к чему, а Всевышнему тем более. Мужчина, было, растерялся, но быстро собрался с мыслями: — Хорошо... Мне так даже лучше. Грешен я, падре, потому что полюбил. Полюбил мужчину. Он уставился на стенку исповедальни, но мысленный взор его устремился куда дальше: — Я был молодым и глупым. И очень самоуверенным. Считал, что весь мир должен быть у моих ног. У меня были любящие родители и друзья. И даже девочки на меня заглядывались. Но многое изменилось, когда меня приняли в... Известное агентство юных талантов. Вот там мне впервые пришлось познать многие неприятные чувства. Оказалось, что я не исключительный, как мне виделось. Многое не знаю. Многое не умею. Зато я там встретил настоящего друга, который стал мне, как брат. И... И еще одного мальчика. Который вошел в нашу группу. Он был тихим и неприметным, никакими особенными талантами не блистал. Был, как многие из пришедших. Но чем дольше мы пребывали в... В агентстве, тем больше все менялось. И мы тоже изменились.

"…это жизнь чувств, чувств ничем не ограниченных, бессмысленных..."

— Я смотрел на него снисходительно, я покровительствовал ему, он влился в нашу компанию, а потом... А потом незаметно вышел на первые роли. И вот мой друг, мой самый близкий друг, почти брат, стал больше проводить времени с ним, чем со мной. Сначала я не придал этому значения. А потом беспокоиться было поздно — они снялись в дораме. И тот мальчик, один из нас, из нашей группы, он... Он дебютировал вместе с другом. Не с нами, с ним. И я возненавидел его. Мужчина вздохнул: — Он отнял у меня друга, он заслужил любовь толпы, у него был дебют — и успех. То, что должно было быть моим. Изменился и он сам. У него проявился характер. И внешность... Как-то незаметно для всех он превратился в настоящего красавца. Многие из нас его недолюбливали. Многие любили. Никто не был равнодушен. И я. То, что творилось со мной, пугало меня: в один момент мне хотелось его избить, а через мгновение уже поцеловать. И я не знал, что с этим делать. Я срывался на окружающих, хамил и провоцировал драки, лишь бы унять это неправильное желание. Он горько улыбнулся: — Неправильное. Ах, если бы можно было вернуться в прошлое и исправить все!.. Потом и мы дебютировали, нашей радости не было предела. Казалось, все блага мира свалились на нас. Известность. Контракты. Влюбленные фанатки. Наши изображения на автобусах. Мы были приглашенными гостями. Вели свою передачу. Чего было ещё желать? Ничего? Мужчина замолчал, погрузившись в воспоминания, заново переживая события тех давних дней. — Я предложил тому мальчику встречаться. Отношения. Я раскрылся ему. И считал, что все у нас получится. Потому что так совпало, что ему тоже нравились мальчики. А он... Он отказал мне. Он был обижен за тот негатив, что вылился на него после раннего дебюта. И он ничего не забыл. И он сполна воспользовался возможностью отплатить тому, кто больше всего его третировал. Мне. Пауза. Шорох сутаны священника. — И я сделал непоправимую ошибку. Взбешенный, я переспал с девушкой. Она была никем для меня, очередной фанаткой, что под руку подвернулась. И имя я ее сразу же забыл, как только оно прозвучало. Ну, переспал и переспал, скажете вы, что же тут такого... Хотя нет, не скажете. Она была несовершеннолетней, это грозило вылиться в серьезный скандал. А еще... Я ведь признался Ка... тому мальчику в любви. И хоть он не принял моих чувств, посчитав очередным издевательством, я ему изменил, показал, чего на самом деле стою. Каким же я был дураком!.. Лишь много времени спустя я узнал, что наши чувства были взаимными, что надо было немножко подождать, пока он успокоится, перестанет сердиться, простит меня... Но я не мог. Не хватило терпения и понимания. К тому же... Мужчина перевел взгляд на свои руки: — Мы были соперниками. Даже не друзьями, нет... Просто делали общее дело, ведя негласное сражение. И в группе мы были на первых ролях. В одном я ему уступал, в другом выигрывал. И я хотел его, своего соперника. Хотел сделать своим. Подчинить, согнуть. Сломать. Заставить потерять голову, видеть только меня... Вам, наверно, противно меня слушать? — Ничуть, сын мой. Я здесь не для того, чтобы судить. Продолжайте, прошу вас. — И эти чувства я считал любовью. Как же я ошибался! Я был эгоистом, желавшим только брать, и ничего не хотел отдавать. А он... Он влюбился в меня по-настоящему. И готов был все положить к моим ногам. Лишь бы я видел в нем равного. Но я не видел...

"...оживающих, когда кажется, что они умерли..."

— Знаете, я боялся возвращаться из Америки. Я стыдился посмотреть в глаза тем, кого подвел. И боялся смотреть в глаза ему. Но ребята меня простили и приняли. Не сразу, пришлось притираться и восстанавливать утраченное доверие. И у руководства тоже. Я старался изо всех сил, выкладывался весь, без остатка. И постепенно все пришло в норму. Но у меня бы ничего не получилось, если бы не мой любимый. Который был рядом. Который нашёл силы простить. И любви его хватало на нас обоих. И я привык к этому. Настолько, что стал воспринимать его чувства как данность. Как само собой разумеющееся... Как жаль, что некому было вправить мне мозги! Снова тишина. Шум ливня. — Правда, я не уверен, что стал бы кого-то слушать. Ослеплённый, я не желал ничего замечать. Ни осторожных намеков, ни признаков неладного... Я был поразительно слеп и не заметил главного — что мой любимый изменился. Красивый, успешный, уверенный в себе человек. И талантливый. А я использовал его. Обращался, как со своей собственностью. И вот это случилось... Глубокий вдох, задержка дыхания — и: — Мы сильно поссорились. И эта ссора отличалась от тех, что раньше были. Те, незначительные, быстро забывались в постели. А эта... Я узнал о себе многое. Взгляд со стороны, который неприятен, и должен был меня отрезвить. Но я не желал трезветь — как же, моя собственность взбунтовалась! Невеселый смешок: — Собственность, падре, понимаете? Боже, каким же глупцом я был!.. А хуже всего, то, что ударило по моему самолюбию — свидетелем ссоры был мой друг. Которому был небезразличен мой парень. Который готов был защищать Ка... моего любимого от меня, рискуя нашей дружбой. Я назвал его предателем. Никогда не забуду выражение его лица в тот момент... И они ушли. Вместе. Тра... сексом заниматься, как я подумал. Уязвленный и злой, обиженный, пылая ревностью — что я сделал, по-вашему? Прислушался к сказанному, попытался разобраться? Остановил ушедших?.. Думаю, что вы уже поняли, что это не в моём стиле. Да и не такой я тогда был. Прошлое ничему меня не научило. Святой отец, вам еще интересно? Тончайший намек на улыбку, ни грамма намерения оскорбить святую обитель: — Ты же не слышишь храпа, сын мой, не так ли? Продолжай, я весь во внимании. — Я поступил вполне предсказуемо. Напился до потери памяти. И не один, а в компании девушки. И не просто напился — желая отомстить тем двум, я с ней переспал. И эта ночь оказалась моим личным Рубиконом, который я перешел, даже не понимая этого. — Я догадываюсь, сын мой, что же было дальше. — Ну, это не трудно, не так ли? Девушка забеременела, любимый не хотел видеть меня вообще... Кстати, они с моим другом тогда не провели ночь вместе. То есть, провели, но не под одним одеялом. Они были друзьями, очень близкими, но друзьями. Никакого секса... А я был слишком ослеплен, чтобы это понять. И считал, что мой... Что он тоже изменяет мне. Как я ему. Но этого не было. Никогда. Тишина. Тяжелое дыхание, попытка справиться с эмоциями. — Если тебе тяжело, сын мой... — Ещё как! Но... Но я должен, понимаете? Это... Это мой крест. — Я все еще слушаю тебя. — Разразился скандал в таких сферах, которые я не мог игнорировать. И я больше не мог сбежать от проблем. Я женился на той, которую не любил. И воспитал ребенка, которого сумел полюбить. Девочку. Я отдал ей всю любовь, которую — и это вполне справедливо — не захотел принять он. Едва заметное сожаление вперемежку со смирением: — Незавидна участь японской женщины. Досада: — Да! Но что я мог сделать? Аборт? Сломать жизнь и ей? Нас и так достаточно наказали, а в мир готовился выйти мой ребенок! Он... Не виноват ни в чем! — Я понимаю, сын мой. Не надо кричать в святом храме. — Простите, падре. Я падал в пропасть, и дна не было видно. И это моя вина, я признаю. В том, что многие отвернулись, что не поддержали. Что меня выгнали из агентства. И многое, многое другое. Было время, когда мне хотелось не проснуться. Снова тишина. А потом медленно, нехотя: — Но я жил. Впервые я усвоил урок, который был весьма жесток. Сначала я ставил себе целью прожить день. Потом месяц. Потом год. Потом хотелось отвести свою дочь в школу. И вот так, мало-помалу, я начал жить. И ... И ещё одно было — надежда. Надежда, что меня простят. Нет, я не надеялся, что мы сможем быть вместе. Это было совсем нереально. Но... Видеться иногда. Посидеть, поговорить. Услышать свое имя из его губ. Получить теплую улыбку... Потеряв сказочное богатство, я мечтал о крохах. Я был жалок. Но я не получил и этого. И со временем чувство к нему угасло, ничем не подпитываемое. Подрастала моя дочь, появились новые заботы, и с женой у нас отношения наладились — постель стала приносить мне удовольствие. Так проходили годы. Дочь окончила школу, ей предложили учёбу в Европе. Все прекрасно, так я думал. Жизнь удалась, пусть и не так, как я хотел. Но удалась. И... Я опять ошибся.

"...возрождающихся, когда кажется, что они угасли..."

— У дочери приближался день рождения, и я решил побаловать ее дорогим подарком. Мы поехали в Гиндзу. И вот там, в одном из торговых центров я увидел его. Годы изменили его, но моё сердце сразу его узнало. Такой же красивый. Такой же родной. Знакомый разлет бровей. Те же чувственные губы. Он шел нам навстречу, повинуясь потоку, но смотрел по сторонам. А я... Я застыл. Дочь что-то говорила, тянула меня за руку, а я не мог двинуться. Дышать не мог. Оторвать от него взгляд не мог. Он медленно подходил, не видя меня, а я... А я словно провалился в прошлое. Словно плотину прорвало — на меня нахлынули прежние чувства. Словно и не было долгих лет разлуки. Почти всхлип: — Я любил его понимаете? Я все еще сильно любил его! Женатый человек, воспитавший дочь — я любил его спустя столько лет!.. А он остановился, когда нас разделял шаг. И узнал. И улыбнулся — так, как я когда-то желал всей душой. Так, как мне месяцами снилось. А я, стыдно сказать, не мог выдавить из себя ни слова, и лишь смотрел, смотрел, не мигая, чувствуя, как начиная слезиться глаза. Более того: когда он назвал меня по имени, я от полноты чувств... Как вы думаете? Упал в обморок? Вы совершенно правы. Очнулся я в больнице. Оказалось, что это не просто обморок — у меня прихватило сердце. У кровати были встревоженные жена и дочь, но не было его. И я знал, что сделаю, как только мне разрешат покинуть палату. Наплевав на все дела, я бросился разыскивать давнего друга. И нашел. Мы поговорили. Я был непроходимым кретином, я вам уже говорил? Я готов повторить это снова. Потому что... Он любил меня. Никогда не забывал. Вы же поняли, что я не о друге, да?.. Любил. И перепугался, когда я грохнулся у его ног. А еще... Он следил за моей жизнью, представляете? После всего — интересовался мной. Не выбросил из своей жизни. А я... Боже, каким же глупцом я был!

"...чувств, не ведающих цели и результата".

Мужчина устало потер лицо и поднял голову: — Падре, со вчерашнего дня я разведен. Это не было легко. Но на мою сторону неожиданно встала моя взрослая и умная дочь. Наш разговор получился тяжелым, но предельно откровенным. И моя девочка, моя радость не отвернулась от меня. Это настоящее чудо, падре. Это намного облегчило мою ношу, но не сняло крест со спины. Поэтому и я пришел сюда, надеясь на еще одно чудо. Последнее. — Чего же ты хочешь, сын мой? — Прощения и благословения, падре. В жизни я наделал немало ошибок, обидел много хороших людей. Но сегодня у меня начинается новая жизнь. И рядом будет тот, кого я однажды потерял, но который не переставал меня любить. Примет ли Бог наше чувство? Будет ли у нас надежда на счастье? Не испорчу ли я все снова? Тишина. Терпеливое ожидание. — Твой путь был тернист, сын мой. Ты сделал много неправильных поступков, ты влюбился в мужчину — и ты знаешь, что наша церковь этого не одобряет. Но Всевышний бесконечно милостив к своим детям, не делая разницы между верующими и тему, кто заблудился на дороге жизни вдали от его храма. И как скромный проводник его воли, я говорю тебе — иди с богом, сын мой. Благословение Всевышнего да пребудет с тобой. — Спасибо, падре. Казуя Каменаши, в прошлом успешный айдол, а теперь не менее известный бизнесмен, поспешил выйти из машины, в которой просидел в ожидании чуть больше часа: — Наконец-то! Я уже думал пойти за тобой! Сбежав со ступенек, Джин быстро подошёл к нему и крепко поцеловал. Тот прервал поцелуй, но не спешил вырываться из объятий: — Ты что творишь? Не успел исповедаться, как опять впадаешь в грех? Джин широко улыбнулся: — Именно! С удовольствием буду так грешить до конца своих дней! — Поехали уже, грешник мой! — Твой-твой, отныне и навсегда! Кстати, а куда мы, ты уже решил? — Сначала на Борнео, а потом... Кто знает? Куда нам захочется. У нас бессрочный медовый месяц. — Люблю тебя. — И я тебя.