Без названия

Между ними два слоя одежды и один Железный Занавес. Между ними разница в интересах, в воспитании, в целях и методах их достижения, в том, что важно для каждого из них. Между ними сантиметры дыхания и огромный бездонный океан. Наполеон упирается лбом в скрещенные руки, чувствуя, как под рубашкой пот каплями собирается в ямке между сведенными лопатками, пока Илья большой сильной ладонью разминает его ягодицы, сжимает, тискает. Смазанные вазелином пальцы проходят по расселине: вверх и вниз, слегка царапнув мошонку, оглаживая края плотно сжатого ануса. Наполеон не издает ни звука, только шумно выдыхает и шире расставляет ноги, когда Илья вводит указательный палец в тугое отверстие, поворачивает, смазывает там, где может дотянуться, заставляя расслабиться упругие стенки. Рука на поджаром смуглом бедре сжимается сильнее, чтобы унять дрожь, и мысль об отпечатках, что будут клеймом алеть на коже, дрожью проходит у Соло по позвоночнику, сладко отдавая в пах. Соло обожает отметины: на себе, на Илье. Каждое утро после совместно проведенной ночи он рассматривает себя в зеркало: мысленно отмечает каждый засос, оставленный на шее, на груди, на внутренней стороне бедер. Иногда, когда Илья все же остается ночевать в одной с ним постели, Соло украдкой разглядывает широкую, напряженную даже во сне спину: взглядом, словно кончиками пальцев, оглаживает каждую оставленную им отметину, красную борозду; каждый синяк на плечах, руках, бедрах. Он не прикасается к Илье во сне, они не засыпают в обнимку и не нежатся в кровати по утрам, потому что вышколенный в стенах суровой советской разведки Курякин всегда начеку, будь то под вражескими пулями или в постели с партнером. Хотя Соло уверен, что они уже преодолели тот порог доверия, когда прижимающийся со спины любовник не воспринимается как убийца и враг, но… Просто слишком большое расстояние между ними. Несколько сантиметров простыней и целый океан. Но их отметины, как доказательства принадлежности друг другу: Наполеон жадно впитывает в себя прикосновения Ильи, будто надеется вплавить его в собственную кожу, в себя, выжечь клеймом на костях, на ребрах – под самым сердцем. Илья вводит второй палец и ощутимо прихватывает зубами за загривок, от чего ноги у Наполеона подкашиваются, а предательское сердце начинает биться быстрее и быстрее. Наполеону мало, он жаден и требователен до прикосновений Ильи; он хочет больше, больше, еще больше. Он откидывает голову на плечо Курякина, подставляя под укусы залитую румянцем шею, и Илья кусает, целует, вылизывает, ведет шершавыми губами вверх по позвонкам, прикусывает зубами нежную мочку уха и слегка посасывает, пока смазывает остатки вазелина с руки на член. Наполеон не издает ни звука, только скребет пальцами по стенке и шумно выдыхает, когда Илья подхватывает тяжелый ствол и медленно, мучительно входит, сантиметр за сантиметром проникая глубже, и тут уже самообладание самого Ильи подводит, покрывается тонкой сетью трещин; и предательское сердце начинает колотиться все быстрее и быстрее, потому что Соло горячий, отзывчивый, так туго обхватывает его изнутри и так жарко подается навстречу, выгибается, насаживаясь до упора, трахая себя на члене Ильи, и Илья не выдерживает. Он просто слетает, как делает каждый раз, когда они с Наполеоном вместе: он остервенело долбится в раскрытое тело под ним, хватается за шею, за бока, за плечи: одной рукой он обхватывает член Соло, другой хватает его запястья и с силой прижимает над головой Наполеона, и мысли о том, как потом будет гореть кожа под лацканами рубашки, оказывается достаточно что бы толкнуть его через край. Наполеон кончает, пачкая спермой дорогие итальянские обои, тяжело и затравленно дышит, пока Илья с влажным звуком вытаскивает член из его припухшей дырки, снимает презерватив и, доводя себя рукой, спускает Соло на спину. Они не прижимаются друг к другу после: просто стоят в полуметре друг от друга и переводят дыхание. Илья отпускает запястья Наполеона и берет его ладонь в свою, переплетая пальцы. Илья замечает, как на затылке у Соло в черных волосах поблескивает солнечный зайчик, пробивающийся через тонкую щель не до конца зашторенного окна. В такие моменты между ними ничего, кроме горячего воздуха тяжелого Римского зноя.