Записка

— Сам подумай, Моблит, — уговаривала его Ханджи, меняя на горячем лбу примочку со льдом, — ты болен, у тебя температура, куда тебе на вылазку? Тебя же сожрут сразу, ты и пикнуть не успеешь. Моблит лихорадочно сверкал глазами, понимая, что она права — и всё же, как он может отпустить её одну? Там будут титаны… А она им прямо в пасть лезет, с неё станется снова так сделать, и если его рядом не будет… Что случится с майором? — Ничего со мной не случится, — будто бы мысли прочитала, — Моблит, я — взрослый человек, я старше тебя по званию, в конце концов. И я тебе приказываю: ты остаёшься в стенах, — безапелляционно заявила Зоэ, подавая своему адъютанту чашку с настоем трав. Бернер зашёлся в кашле, но возразить не пытался; и правда, он слишком слаб, чтобы ехать за стены. Но как же паршиво осознавать эту самую слабость!

***

Ханджи уехала утром, пока Моблит ещё спал, оставила записку с пририсованным рядом чёртиком, удивительно похожим на капрала Леви. «Всё будет хорошо! Не волнуйся!» Моблит раз за разом перечитывал эти строки, написанные таким родным и знакомым почерком, сжимал бумажку в руке, а потом снова расправлял, аккуратно разглаживал пальцами. Вот её «е» с забавным хвостиком, а «о» у майора всегда получались такими округлыми… Моблит провалялся на больничной койке неделю, и всю неделю страдал не из-за горячки и прочих прелестей простуды, а из-за волнения за Ханджи. Ни на секунду не мог забыть, что не успел с ней нормально попрощаться, а ведь у них, у разведчиков, каждая встреча может быть последней. Каждую ночь ему снилась майор — то весёлая и бесшабашная, как всегда, то обескровленная и мёртвая, с окровавленным лицом и сломанными очками, и тогда Бернер просыпался, судорожно хватая ртом воздух. Нашаривал ту самую записку, читал, представлял, как Ханджи её писала — второпях, прикусив язык, — и снова проваливался в сон.

***

Она вернулась утром, пока Моблит пытался справиться с очередным кошмаром, где майор истекала кровью на его руках и твердила, чтобы он не волновался и что всё будет хорошо. Скрипнула дверью палаты — Бернера пока не выписали, — и прошла внутрь, с беспокойством замечая, как он мечется во сне. Ханджи тут же положила ладонь на лоб своего адъютанта, проверяя температуру — лоб его был холодным и вспотевшим. Моблит дёрнулся от прикосновения, вскочил на постели и чуть не умер от радости, что майор здесь и живая. Правда, ещё полминуты пытался понять, где сон, а где явь, но Ханджи не таяла в лучах утреннего солнца. Она даже не была ранена. — Майор, — выдохнул Моблит, вскакивая с койки и прижимая её к себе. Конечно, будь он в более здравом рассудке — никогда бы не позволил себе таких вольностей, но после почти бессонной ночи в кошмарах и недели лихорадки Бернер был не совсем в себе. Поэтому, наверное, и поцеловал Ханджи прямо в губы. Майор сначала попыталась вырваться, но потом поняла, что Моблит сильнее её, и удивилась этому открытию. Хотя — всё правильно, он мужчина и должен быть сильнее, но это было так странно, что Ханджи обмякла в его руках, а потом даже ответила на поцелуй, вспоминая заодно, как это делается. И обняла Моблита за шею; тоже ведь соскучилась. Бернер целовал её долго, лишь на секунды отрываясь, чтобы вдохнуть — и умирал от счастья. Ханджи тут, Ханджи жива, Ханджи невредима! И сам не заметил, как подталкивает своего майора к постели, как стягивает с неё ремни — очнулся, только когда услышал её хриплый смех и остановился, отчаянно краснея, но Зоэ сказала, чтобы он продолжал, и Моблит повиновался — как всегда. Повиновался и её ногтям на своих плечах, и её ногам, обхватившим его бёдра, и её то просьбам, то приказам — быстрее, быстрее! И только когда совсем обессилел, ткнулся носом в её грудь и улёгся рядом, надеясь, что Ханджи не оттолкнёт и не уволит — мало ли. — Так меня ещё ни разу не встречали, — довольно промурлыкала майор, скользя пальцами по его груди. Моблит блаженно прикрыл глаза. Записка с чёртиком валялась у койки, смятая и более ненужная; всё и так было хорошо. Не о чем волноваться.