Безжалостный

Только ранним утром после почти бессонной ночи успеешь подумать о том, как губительно отсутствие сна, заполненное крышесносным количеством бредовой херни из компостных мыслей. Почему именно так, а не как-то по-другому. И слишком часто, вразрез теории относительности, как ни крути объекты – всё остается на своих местах. Но бутерброды падают маслом вниз, и даже не маслом. Тэхён сам проверял. И проверяет. Поднимает густо намазанный шоколадной пастой хлебный ломтик и оттопыривает губу в обиде на несчастную случайность. На полу остается жирное коричневое пятно, и Тэхён с пристрастием ковыряется в нем пальцем, рассматривает на свету непригодную кашицу, а на последовавшую реплику реагирует вполне спокойно. — Ты в натуре странный парень, хён. Не заставляй меня шутить на тему коричневого, — Чонгук открывает холодильник и долго всматривается в содержимое полок, пропуская несколько зевков кряду: ему тоже плохо спалось. — Пошути на тему моих кривых рук лучше, — сетует Тэхён. — Я завтрак уронил. Конечно, Чон смеется. И даже не смеется, а нагло ржёт, потряхивая широкими своими плечами, засвечивая их в свободно болтающейся майке. Беззвучно и все равно заразительно, Тэхён чувствует и начинает улыбаться. А когда младший оборачивается, улыбки как не бывало. Так нужно, такой у Тэ каприз. — Безжалостный ты, Гуки. — А ты еду переводишь, — иронично роняет он и наливает в стакан легкий клубничный йогурт. — А в чем проблема? Ты либо слизывай уже с пола, либо новый бутер намажь. — Дело говоришь. Тэ приоткрыл рот, и Чонгук поперхнулся молочной полусладостью напитка: взгляд Тэхёна недвусмысленно пополз по его ключицам и еще ниже. Этот хён умеет смотреть беспощадно загадочно. И, привстав, надвигается с соблазнительной медлительностью, отирает руки о полотенце и берет баночку пасты, окунает внутрь пальцы и принимается облизывать их, проводя языком по кончикам и суставам, не разрывая визуального контакта и раздевая Чонгука без рук. — Тэхён, ну что ты опять нарываешься? Гук старательно отводит глаза и тщательно подбирает что-нибудь шутливое в ответ, может быть, действие, слово... А ничего не приходит на ум. Уже не смешно. Всякий раз, когда они остаются наедине, Чонгука штормит от близости. Тэхён словно оригинальный выпуск камасутры, который листаешь, не вчитываясь в тарабарщину, но уже беспредельно желая опробовать всё, что есть. У хёна сегодня почему-то нет настроения, он прищуривает глаза, и чувственная улыбка иссякает, заменяясь ширмой прямой таинственности. Тэхён вдруг прекращает быть покладистым и сладеньким и, зацепив верхушку шоколадного лакомства, проводит пальчиком по губам Чонгука, вымазывает их тщательнее, дает тому секунды расслабиться и невольно приоткрыть рот, впустить глубже – на язык. Тепло и влажно. Тэхён ластится ближе, уже не расстояние вытянутой руки, а вообще ничего. Чонгуку жарко, ему хочется убежать и залезть под кровать, но он стоит, обомлевший и возбуждающийся, и сосёт, причмокивая, ощущая, как ноготок скребется по серединке языка и понимая, что инстинктивное, давно утраченное желание сосать – проклевывается в нем бесконтрольно. Тэхён знает об этом, манипулирует и направляет, он возомнил, что знает о младшем больше, чем кто-либо. Чонгуку нужно сдать в аренду превосходство, а это недопустимо и, только мягко говоря, трудно. Но не труднее, чем остановиться, уже начав и распробовав, успев уткнуться стояком в бедро Тэхёна и схватить его за шею, рвануться к губам. И тут же успеть удивиться не лелеемой податливости, а размеренной грубости. Тэхён оттягивает Чонгука за волосы, отталкивает к столу и сквозь зубы цедит: — Ты заебал меня, Чонгук… Сука, ты заебал меня, понимаешь? Он пытается достать до бедер Тэхёна, стряхнуть с себя его властность, но ничего не выходит. У того не кривые руки, а цепкие, не такие уж слабые, какими могут показаться. Или Чонгук так разомлел, что его разрывает от азарта игрищ, прорвавшейся мужественности ТэТэ и выдержанной жестокости. Жестокости изысканной и насыщенной, за какую попутаешься с любым дьяволом, впихивая душонку за так. Тэхён дразнит, упираясь в грудь, не дается, только жарко плавит пьяным взглядом и облизывается. Погодя, впивается в губы Чонгука резко, яро срывая с него шорты, смешивая клубнику с шоколадом, а поцелуй выставляя мокрым и грязноватым, он его взасос не целует, а пожирает, бессовестно трется о член. Сжимая Чонгуку ягодицы, накачанные до того, что шлепки о них отбивают руки, Тэхён мажет губами по тонкой шее вниз по родинкам, а потом мысленно проклинает ключицы Гуки и, поцеловав в ямочку между, осаживает, надавив на макушку. Чонгук на коленях – смотрится очаровательно, осваивается он быстро и поглядывает жалостливо, проводя по крепкому бугорку на штанах Тэхёна и немо вопрошая блядливыми глазами: «Можно?». Получив кивок, он стягивает штаны в вертикальную полоску и, все еще придерживая за широкую резинку у колен, касается розоватой головки кончиком языка. Солоновато. И чуточку кисло. После сладкого во рту мешанина вкусов. Щеки полыхают, и сохнет в глотке. Манерно приосанившись, Тэхён воззрился сверху-вниз и хмурится, даёт возможность исправиться и проявить себя. Чонгук не сопротивляется, обхватывая плоть рукой и следуя в одномоментном темпе со ртом вверх-вниз. Примиряется с легкой тошнотой и причмокивает слюной, издавая гортанные дивные звуки классического минета. Он та еще сучка, но хорошо шифруется, ото всех прячется. От Тэхёна невозможно, ничего не утаишь, он достанет из-под земли и все равно добьется своего. Хён стонет и массирует голову пальчиками, и вроде бы пора уличить момент, чтобы сделать его пассивным и скользким, как принято. Но бросив дело и поднявшись, Чонгук цепенеет с того, что получает по лицу, кулаком в челюсть, почти профессионально. Лицо у него смешное и растерянное, говорящее: «Ты что, блядь, себе позволяешь?!», а потом: «Как это вообще возможно?!». Опешил. Не дает дыханию успокоиться и набрасывается на Тэхёна, схватив за плечи и впечатывая его с размаху в холодильник, а тот кривит ухмылку и рычит, мурлычет… из рыси – в крошку-котенка, а после обратно за несколько секунд. Просто Тэ хватает его за яйца и проникновенно смотрит в глаза, сочувствует, но как бы и не очень. — Больно, м? — он оттягивает Чонгуку мошонку, и плаксивым голосом добивает: — А как мне бывает больно, ты думаешь? Хотел бы Чонгук думать, что именно так, потому что отчасти – приятно. Но понимает, о чем Тэхён, что им движет. Нерациональное использование потенциала и бессмертное распределение ролей, как будто им закон писан. Еще там обязательный пункт о том, что Чонгук – кобель, а Тэхёну с другими нельзя, потому что он – преданный мальчик, персональная станция подзарядки. Разрядки, если по̀шло и прямо. Немыслимая степень дерзости. Чонгук с ужасом осознает: ему это по кайфу. Непредсказуемость, пламя, экзотика и кинк, фейерверк из костей, опаленные недосыпом веки, разорванные капилляры и стихийность. Он сыт Тэхёном по горло, а нагнуть его не в состоянии, слишком поддался или раскрылся. Кажется, будто Тэхён нашел все оголенные провода и решил их перекусить, он при смерти, а Чонгук тоже не протянет долго. Тэхён ему губу разбил, а потом лижет и нашептывает глупости. У Чонгука чувство, точно его зализывают целиком, пытаясь довести до состояния, когда он стопроцентно размякнет, раздвинув ноги и дав себя почти изнасиловать. Поддаваться буквально за красивые глаза Чонгук не намерен. И борется, трясет Тэхёна за плечи, пытаясь надломить и добраться до задницы, а тот отбивается, отпихивает. Сливаясь, снова расстаются, они нападают друг на друга, сдирая костяшки кулаков о лица. Не успел Чонгук и опомниться, как его приложило о ребро шкафчика кухонной гарнитуры, и из рассеченной брови хлынула кровь. Он не мог не ответить серьезно и мощно врезал Тэхёну, с мыслью вернуть былую ласковость и вставить мозги на место. Тэхёна швырнуло к столешнице, руками он задел пустые кастрюли, и с грохотом те слетели на пол. Крышки откатились под стол. Чонгук разошелся, весь пышет гневом на Тэхёна за то, что он устроил. Пытки на завтрак. Сейчас сбежится вся общага, и их сожгут на костре. Но не сбегается, а спит мертвым сном. Тишина накрыла удушающая. За частым дыханием плохо слышно, как тарабанят сердца. «Твою мать». — Прекращай, Тэхён. И чем сильнее их злость, рвущая мышцы, тем горячее приток крови и тем забавнее сражаться будучи возбужденными до отказа. — Я не… — Тэ ведет испачканный в крови палец от скулы к губам и совершенно по-идиотски хрипло смеется. — Не начинал я еще, слышишь? Как одержимый, с блестящими глазами, снова надвигается на Чонгука, но неторопливо. Бежать от него, пока не поздно – единственная здравая мысль. По пути он отшвыривает банку с пастой, теперь коричневое пятно лежит под осколками. И не догадывается, как прекрасен в заточении страстной ярости, как скручивает Чонгуку живот. Он, господи, хочет его разорвать и выебать каждый ошметок, как окончательно поехавший некрофил. Но так нельзя. — Тебе нужно успокоиться, Тэ, — Чон порывается обойти его и выбежать из кухни, но хён читает его наперед и захлопывает дверь, ставя безумный взгляд. Затылок взмок. — Эй, давай поговорим… — Да устал я разговаривать! — в сердцах сообщает он и, притянув Чонгука за грудки, облизывает хрящик уха и отрывисто выдыхает: — Я хочу. Тебя. Трахнуть. Хочу, чтоб у тебя ноги подкашивались. Как ты не поймешь, м? По чувствительной шее и дальше поползли мурашки. Чонгуку страшновато, он держится за локти Тэхёна и уже не разбирается, что правильно, а что нет. Он расшатался и вымок, подбирается к губам, которые принимают его со сладостным томлением, всасывают язык с голодной жадностью. Резонно, что это не месть за все те разы, когда Тэхёну обычно больно в реальности и очень часто среди тонны фанфиков. Они знают, читали, удивлялись на пару, дрочили друг другу и претворяли в жизнь со вкусом и виртуозно. Их, диких и необузданных, стыдятся одногруппники. Не месть, нет. Животное желание, продиктованное природой. Тэхёну нужно льготное место сверху. Чонгуку тесно уже от одного воздуха, которого им на двоих не хватает. На кухню этим утром не пробиться. Через полчаса Чонгука уже можно будет отдирать от всех плоскостей. Ссадины припухли, соприкасаться ими больно, а хочется. Поцелуй взасос захватывающий и долгий, кровавый, грудью хорошо ощущаются затвердевшие соски, телами - буря. Гук задерживает руки на талии и ниже не опускает, рискует намеренно. Облизанные пальчики Тэхёна влезают в промежность, Чонгук роняет голову ему на плечо и, прикрыв глаза, мирится с тем, что будет оттрахан. Вернее, разработан. У Чонгука не хватает терпения, чтобы уделять этому много внимания, и Тэхён тоже не собирается. Но для порядка – заботится, чтобы Гук испытал все оттенки серого, что испытывает сам. Не теряя времени даром, Тэ тащит захмелевшего младшего за волосы к столу, опрокидывает на лопатки, грубо двигает выше, забрасывая щиколотки на плечи. Кухонный стол подался следом за приглушенным бархатным стоном и резвым толчком. Откуда в Тэхёне столько сил: он и сам бы не ответил. Натерпелся, наверное. Наклоняется, выцеловывает соски, а после пронзительно смотрит в подешевевшие для пафоса глаза Чонгука и подавляет восхищенную улыбку. — Блядь… о, боже… — он ловит воздух ртом и сжимает Тэхёна, пытаясь от него избавиться, дрожит. — Не надо, хватит, пожалуйста… Вот почему он заебал. Потому что принимать голы не то же самое, что их забивать. Тэхён шипит: «Нет» и обхватывает его за плечи, входит по основание. Потрясающее истязание. Тэхёну тоже больно. Вот тот миг, когда должны посыпаться искры. Чонгук негромко вскрикнул и стиснул зубы, колотя по столу и вжимая острые коленки Тэхёну в бока. А спустя еще пару толчков – натурально заныл, плачась этим сочным именем, с которым поклялся быть по-модному «форева». Наконец-то у него влажные щеки и мокро под носом, и наконец-то он ищет утешение у Тэхёна в объятиях, признается, что ему нужно еще и быстрее, можно сильно и требовательно, но потом обязательно нежнее. Тэхён исполняет, придерживая его за колени, приближается и вылизывает кровавые соленые пятнышки со скул. Надо же, как он его отделал. Убил бы вообще за то, что он есть, чересчур охуенный, чтобы быть чьим-то еще. Тэ рад, что является причиной их нового хаоса, вершит правосудие, о котором мечтал так давно. Ради того, чтобы видеть, как Чонгук истязает зубами запястья и запрокидывает голову, матерится и сладострастно стонет - драться, определенно, стоило. Тэхён замедляет темп и наслаждается тем, что Чонгук вдруг недоволен и царапается, Тэхён вытаскивает и засаживает ему снова, и тот выгибается, показывая кошачью гибкость, даже грацию, обвивает шею и вламывается языком Тэхёну в рот, наталкивается на его член, охотно, жарко. Оказывается, это пиздец, как больно, но если давят на простату и двигаются быстро, если размер не слишком большой (а у Тэхёна он идеально подходящий), то всё получается как нельзя лучше. Гук держится за края стола, мучая закушенную губу и мыча, из него рвется набор из смачных эпитетов, а вырывается только растянутая теплая гласная. Для Чонгука происходит что-то невероятное, от настойчивости Тэхёна кружится голова, им нереально насытиться, и в размытом мареве поплывшей картинки его раскрашенное личико все равно кажется таким красивым, родным… А сам Тэхён созданным для того, чтобы быть отчасти ребенком, ковыряться пальцами в шоколадной пасте и принимать единственного своего мужчину. Не может быть, чтобы он был таким недоступным, настолько бесчеловечным и взрослым. Чонгук просто не способен смириться с тем, что Тэхён вставляет ему и делает хорошо/плохо. Чонгук сразу же чувствует себя слабее и мягче, какой-то слабенькой девочкой с ночной улицы. И потворствует его фантазиям. Когда они переспали впервые, думалось, что повторений не станется. Никакое маленькое начало не застраховано от продолжения. Чонгук не умеет уступать, и это еще больнее, чем их незащищенный хардкорный секс. …Безо всякого чтения мыслей Тэхён развернул Чонгука на живот, впаивает его в поверхность стола, прижимаясь сзади, накрывая его ладони своими и покусывая ушко, принюхиваясь к его волосам и трахая глубоко внутри, почти не выходя. Гук бьется виском о доску стола, тихо воет и слюнявит Тэхёну большой палец, грызет. Он, блядь, задушит его, если выживет, и расчленять будет долго и детально, по коробкам расфасует. Поцелуй в косточку позвонка воздушный и нежный. Он возвращает Чонгуку веру в то, что его трепетный мальчик просыпается, а запал этой безумной секс-машины сходит на нет. Надежда рассыпается, потому что Тэхён, усевшись на стул, зовет и заставляет его обернуться. Чон наблюдает, как его с ожиданием приглашают присесть сверху и что-то ломается под его диафрагмой. Нет-нет, он больше не выдержит. Большие щенячьи глаза выражают непокорность. Тогда Тэхён, держа за талию, насаживает его сам, поглаживает по спине и всячески успокаивает. Чонгук не смущается, скалится и выдыхает: «Ненавижу», но тут же теряет самообладание. Когда на нем скачет Тэхён, он почему-то не думает о том, какая нагрузка приходится на поясницу, как усиливается трение и зуд, не говоря уже о красивом поддержании позы и равновесия, когда в тебе по самые яйца чужой член. Тэхён выучился, а Чонгук прижимается к нему и замирает. Не потому что не умеет. Гордый. — Разве я веду себя, как бревно?! — зло спрашивает Тэ, берет его за подбородок и, прикусив губу, шлепает по ягодице. Гуки не слушается, за что и получает пощечину, после которой часто моргает, прижимая к загоревшейся щеке руку. Тэхён спятил. Опираясь на его плечи, Чонгук начинает двигаться сам, бедра у него крепкие, стояк елозит Тэхёну по прессу. Оба вспотели, вымотались, и Чонгуку взбрело в голову стонать абсолютно по-блядски, вульгарно, выдерживая скорый ритм и бросая прожигающие взгляды, очумело напоминающие Тэхёну его самого. Какой-то выдрессированный стервец. Поцелуй приходится очень кстати, затыкает его миленький ротик. Чонгуку всерьез плохо. Боли было больше, а теперь еще и горячо, Тэхён басит, кончая в него, и от пробирающих вибраций Чонгук докипает сам. От оргазма сотрясает тела, и требуется не одна минута, прежде, чем грянет ненавязчивое соприкосновение губ. Чонгук что-то уловил, что-то новое. Ему понравилось давать. Только висок болит и вся нижняя часть спины раздолбана. И Тэхён - скотина. Запах на кухне стоит душно-мускусный, повсюду погром, заляпали стол и полы сливочно-белыми и красными брызгами. — Безжалостный сегодня – это ты, — бессильно роняет Чонгук, поднимаясь. — У меня хороший учитель. Восстановив дыхание, Тэ помогает младшему одеться и провожает до ванной, но Гук не разрешает ему идти вместе и отталкивает, боится, что грянет дубль два, который он попросит сам. Тэхён уверен, что именно так и будет.