Ломка

Майкл проводит раскрытой ладонью по лицу. — Ты опять? Меня не на шутку трясёт. Прижатые к груди колени как-то ломано, неестественно быстро, как-то даже немного смешно дёргаются. — Хуйня, — челюсть противно сводит — выходит что-то нечленораздельное, и я повторяю: — Хуйня, Майки. Это пройдёт. — Тревор… Майкл больно хватает за локоть, закатывая рукав грязной клетчатой рубашки, которую я очень-очень любил несколько дней назад. На руках десятки светло-розовых рубцов, полосок, а на сгибе пожелтевшие, уже даже какие-то табачные синяки. — Зачем? Чего тебе не хватает? Я думаю несколько секунд, смотря на него снизу вверх. Он хватает зубами губы. — Комната пустая и голая. Мне надоело спать на этом сраном матрасе, а твой сраный электрообогреватель не работает! Блядь, Майкл, — не могу никак руку высвободить из его цепких пальцев. — Мне, блядь, больно. Майкл ошарашенно смотрит, слишком часто моргая. Уверен, что чувствую колебания воздуха, создаваемые его длиннющими ресницами. А ещё немного некстати чувствую, как шевелятся кишки. Как кровь в ушах грохочет, как под мышками, в паху, как по лбу ползут капли пота. Майкл вздыхает и складывает руки на коленках, с жалостью смотря на мои неуклюжие попытки встать с пола. — Сиди, — кренит голову к правому плечу, холодно оглядывая отклеивающиеся обои с маленькими мотыльками, которые он сам клеил. Которые он сам выбирал для меня. Вообще-то они были самыми грошовыми. — Ну и в чём дальше будешь топить свои невысказанные переживания? В лужах бензина? Мне здорово и смешно. Я скалюсь и хочу выплюнуть ему в лицо что-нибудь едкое, но взамен только невинно пожимаю плечами. У меня постоянно затекает шея, и я верчу головой, надеясь притупить эту по-смешному мнимую боль. Такую же по-смешному мнимую, как и все остальное. — Вены зудят, — Майкл в ответ только многозначительно хмыкает. Майкл слышит это уже не в первый раз и знает, что будет дальше. Дальше мне становится чуть хуже. Там, внутри, что-то тёплое бьётся о брюшную полость. Распускается, как одна из тех хризантем, что Майкл дарит Джессике. Или Джулии. Или… Майкл отворачивается, когда меня рвёт на уже загаженный ковер. Майкл тихой поступью уходит в некое подобие ванной, возвращаясь с мокрым полотенцем. Майкл аккуратно обтирает моё лицо, стягивает любимую клетчатую рубашку, накидывает мокрую холодную ткань на трясущиеся плечи. Мышцы часто-часто сокращаются, пальцы сводит судорогой. Мне вдруг кажется, что я где-то в Арктике. Плыву в студеных арктических водах, а Майкл — белый медведь, что непременно разорвёт меня. Но он оттаскивает меня к матрасу, укладывает, кутает в простыни. И на медведя — белого — он не похож совершенно. — Сдохну сейчас. — Третий раз за этот месяц? Он садится рядом, потирает шею. Оглядывает уже в который раз стены, смотрит в маленькое окошко под потолком. — Почему ты просто не уйдешь? — все меняется чересчур быстро, и меня вместо сковывающего холода душит жар. — Зайди в цветочный магазин. Купи хризантем для Джулии. Или Джессики. Майкл усмехается. — Для Дженнифер. Хочется пустить ему пулю в лоб. Но ещё до помешательства хочется что-то сказать, вот только я забыл. Тёплой рукой Майкл оглаживает мой бок, останавливается на плече, некрепко сжимает. — Я люблю тебя. — Знаю, — Майкл смотрит на собственную руку и шумно выдыхает. Он очень устал. — Не знаешь ты нихуя. Не надо тебя. Не хочу. Ты кусок дерьма. Когда ты есть, мне хочется сдохнуть. Я ненавижу тебя. Он только вскидывает брови. Слабый голос разума из последних сил вопит, что нужно заткнуться. Хоть рот себе зашить, но не взболтнуть лишнего. Только у меня не выходит. — А вот когда нет тебя, всё отлично. Кажется, отлично. Некому заботиться обо мне, вытирать блевотину с ковра, приносить полотенца, выкидывать бутылки с остатками тухлой еды. Нет — и мне хорошо, — пересыхает во рту, запинаюсь. — Бывает. Иногда хорошо бывает без тебя. А с тобой плохо. Блядь… Майкл щурится, не сводя глаз с моего лица. Пальцы нервно комкают в руках простынь. — Продолжай. Плечи истерично подрагивают, когда я громко хохочу. Майклу нравится слушать мои больные несвязные речи — мне нравится раздирать недавно сшитые ранки. Плохо, конечно, сшитые. Кровь то и дело просачивается. Завтра опять придется сшивать. — На хуй, — пытаюсь смирить непослушное отчаяние, рвущееся наружу. — Бьюсь всё, бьюсь — до пальцев разбитых, а там и вмятинки нет. —  Ты бредишь, — Майкл проводит тыльной стороной ладони по моему лбу. У него горячие руки. — У тебя жар, ты сам не понимаешь, что говоришь. — Прыгаю, прыгаю, — тяну руки к заляпанному потолку. — Блядское небо с блядскими звездами. Блядский ты. Ни до того, ни до другого никак не дотянуться. — Ти, — он зачем-то тоже смотрит в потолок, но после одёргивает себя, чуть наклоняясь ко мне. — Успокойся. Это всё не по-настоящему, завтра будет лучше. — Я спать хочу, — приподнимаюсь на локтях, прокусив губу: боль острыми зубками вонзается в мышцы. — Ты мне спать мешаешь, Майки. Я так устал. Вали-ка ты на хуй. — Тревор, да что ты… — у него большие глаза и слишком длинные ресницы. Мне холодно, когда он моргает. — Что с тобой такое? Чем ты ширнулся? Майклу, кажется, становится страшно. По крайней мере, на мгновение. На совсем ничтожное мгновение в глазах проскальзывает страх. — Очень похоже на смерть, — дрожащей рукой дотрагиваюсь до его волос. — Знаешь, как выглядит смерть? Майкл не совсем понимает, что происходит. Теряется где-то между заляпанным потолком и серым морем простыней. Поэтому, когда я целую его в уголок рта, он сидит, не шелохнувшись. И даже потом, когда я касаюсь его обветренных губ своими. У меня что-то трескается по центру, и я боюсь подумать, чем это всё может окончиться. — Ударь меня, давай, — выдыхаю я в его губы. — Хоть что-нибудь сделай, только не молчи. Проходит относительно немного времени, прежде чем Майкл реагирует. Как-то уж совсем безумно реагирует: слизывает кровь с моей нижней губы. Я падаю на матрас, когда рука перестает держать. Майкл — рядом на отвратительно голубые плиточные полы. Прижимает запястья к глазам, нервно облизывает губы. Я нахожу в себе силы сползти к нему; нахожу в себе силы разогнуть пальцы и криво провести по его предплечьям. Я даже говорю что-то. Глупое, может быть, успокаивающее, или пошлое, или всё сразу. Но когда он смотрит своими серыми глазами, мне вдруг не хватает воздуха, словно рыбке, выброшенной на берег. И вот она бьётся о песок в агонии, жадно глотая губами чужеродный воздух. Я думаю в этот момент, что до невозможности поэтичен. — Я не… не такой, Ти, — он притрагивается к своим губам. Мне хочется выть и улыбаться, улыбаться и выть. Майкл скрещивает руки на животе, сжимает губы, шумно дышит носом. Майкл думает, что поступает неправильно. Майкл слишком много думает. Его мысли лезут из черепа, я могу их потрогать. Тянусь к нему, обнимаю рукой за шею, прижимаюсь к небритой щеке. Тот слабо дёргается, прикрывает глаза. — Тебя просто ломает, — я обвиваю его ноги своими, чувствуя, как он дрожит. — Вот и… делаешь глупости. Я бы сейчас перегрыз ему артерию. Или придушил. Его глупые слова выводят из себя. Но тут Майкл поворачивается на бок лицом ко мне. Прикосновение его рук, пальцы на плечах и на спине, прерывистое дыхание, горящие в темной комнате глаза — все это слишком. Слишком для моего воспаленного рассудка. Я даже забываю, о чем он говорил несколько минут назад. — Если хочешь, давай просто полежим. Майкл и сам не хочет «просто лежать», потому что дальше неожиданно подается вперед и целует. Неуверенно, по-детски, с каким-то любопытством. Его сухие губы скользят по щеке, по колючему подбородку; Майкл прикусывает кожу на шее, больно сжимает пальцами бока. Мне кажется, меня сейчас стошнит. Опять что-то бьется о стенки желудка. Теплое такое, точнее — огненное. Майкл, как будто опомнившись, отстраняется. У него красные щеки и губы, смущенный взгляд, который он то и дело отводит в сторону. Но я сразу же притягиваю его к себе. Так, на всякий случай. Не потому что мне страшно или я боюсь, что он уйдет. На всякий случай. Майкл касается губами подрагивающих ресниц, а его пальцы несмело скользят к резинке штанов. Мне тоже хочется сделать что-нибудь, но руки не слушаются. Одна застыла на его шее, другая безвольно лежит на полу. Меня передергивает, когда жёсткие, загрубевшие пальцы Майкла робко ласкают меня. Остается только уткнуться носом ему в шею и поскуливать от невозможности что-либо сделать; от осознания того, чьи пальцы двигаются и дергаются в такт учащенному дыханию; кто прямо сейчас без разбору целует мое лицо. Почему-то исчезли логика и связь событий. Исчезли стены, потолки и пол. Остался Майкл, со своими немного нерешительными и неумелыми ласками. Остались его руки, искусанные в кровь губы, рваное дыхание, огненные искры, взлетающие вверх по позвоночнику, и такая же огненная тошнота. Несколько быстрых движений, и я вжимаюсь в пол, зажмуриваясь и часто дыша. Боль вперемешку с удовольствием расползается по венам, пронзает позвоночник и голову, пульсирует в кончиках пальцев. И мне даже стыдно за то, что Майклу ушли считанные минуты, чтобы привести меня в состояние распластавшегося по полу месива. Я вижу, как он вытирает перепачканные пальцы о свои джинсы. Потом садится спиной ко мне, закуривает. Я знаю, что завтра Майкл потеряет память: выборочно, фрагментарно. Майкл переведет все в шутку, будет отрицать и отнекиваться. Майкл скажет, что меня ломало. Майкл будет кричать и говорить, что так, черт возьми, нельзя, а после сдуру пристрелит кого-нибудь. Может быть, меня. Мне не жалко. Это же Майкл. — И что теперь? — вдруг говорит он, вставая с пола. Поворачивается, смотрит на меня несколько секунд, отводит взгляд. Я вижу, как горят от стыда его щеки. И ничего не могу с собой поделать — мои губы разъезжаются в горькой улыбке. — Надо вмазаться.