Подарок на Рождество

      Скрип половиц выдаёт моё присутствие, чего раньше никогда не было — я волнуюсь. Мои глаза ищут в гостиной Пита и находят, он сидит на подлокотнике дивана и держит в руках бокал вина. Приглушённый свет в комнате делает обстановку более интимной: пламя в камине, пляшущее огоньками вокруг поленьев, гирлянды, украшающие рождественское дерево, полки с книгами и выключенный торшер. Когда Пит замечает меня в проёме — на его лице сразу начинают меняться эмоции, а его взгляд скользит по мне, будто ощупывает. Не привыкшей до конца к такому вниманию мне хочется прикрыться или вовсе покинуть эту комнату, но я остаюсь, продолжаю неловко стоять на месте, ожидая его реакции. Я потираю костяшки на запястье, силясь успокоиться, и тяжело вздыхаю, ненароком отвлекая мужа от его занятия.       — Китнисс? — он, кажется, переводит дыхание, прежде чем снова начинает говорить. — Ох, боже… Помощница Санты? Я, хм… Китнисс? — теперь я чуть улыбаюсь, замечая, что он даже потерял дар речи — я удивила его.       — Обычно ты красноречивее, — я подхожу поближе, забираю полупустой бокал из его рук и пробуя его содержимое на вкус, а потом ставлю на полку, — нравится? — для меня самой удивительна вся эта ситуации, я с нескрываемым удовольствием пытаюсь показать себя во всей красе, что ещё более странно.       — Да… То есть это необычно… Нравится, очень нравится.       Мои ноги несут меня к нему, и когда я оказываюсь рядом, то разрешаю потрогать себя, улыбаясь одними уголками губ. Его ладони неуверенно движутся по моей фигуре, будто он никогда раньше не делал этого со мной. Он усаживает меня к себе на колени, обнимая своими широкими ладонями мою спину и продвигаясь по ней выше. Когда одна из его рук касается моего затылка, я вздрагиваю, а потом он снимает мой колпак и откидывает его в сторону настолько небрежно, насколько он мог себе это позволить.       — Ты был хорошим мальчиком весь этот год, и Санта решил поощрить тебя за это, — мой голос дрожит, когда я говорю это Питу, приближаясь к его уху все больше и переходя постепенно на шёпот. — Поэтому я здесь, — я сглатываю ком, образовавшийся в горле, и чувствую, как краснею, понимая, как глупо я выгляжу на самом деле. — Я твоя награда, твой подарок, — мои губы сами складываются в улыбку, когда мои пальцы касаются лёгкой щетины на лице Пита.       — И что же мне с тобой делать? — кажется, он принял мою игру, подталкивая к дальнейшим действиям и очень смущая.       Я набираю в лёгкие побольше воздуха и приближаюсь своими губами к его губам:       — Все, что захочешь.       Он стискивает меня в объятиях, впиваясь в мои губы так сильно, будто одичалый зверь, нашедший наконец добычу. Одна его ладонь держит мой затылок, не разрешая мне отодвинуться, а вторая — жадно ощупывает мою спину, останавливаясь на пояснице. Его губы скользят по моему подбородку вниз, давая возможность вдохнуть побольше воздуха, прежде чем снова завладеть моими губами. Я крепко держусь за его плечи, боясь пошевелиться и испортить момент, когда мы снова вместе.       — Китнисс, — он целует моё плечо и ключицы, — останемся здесь?       Я мычу что-то нечленораздельное, соглашаясь с его предложением. Пит касается моих коленей и, поднявшись повыше, достигает мехового края платья. Мои ноги чуть подрагивают в предвкушении продолжения этого вечера. Ладони Пита останавливаются, и он просто прижимает меня к себе. Я вдыхаю такие знакомые запахи корицы и хлеба, которыми пропитался сам Пит, а не только его одежда. Он так ласково обнимает меня, что на миг мне кажется, будто это делает мой отец — я чувствую себя в безопасности. Наша близость опьяняет сильнее алкоголя, запасенного нами к праздникам. И, когда я вновь прильнула к его губам своими, Пит, не удержав равновесия, упал назад, на диван, потянув за собой и меня. Наша неловкость слегка смешит нас, заставляя отпрянуть друг от друга, чтобы немного перевести дух.       Мы вместе двигаемся чуть дальше по длине дивана, чтобы вместиться с ногами. Сидя верхом на Пите, я почувствовала себя настолько распущенной, какой не чувствовала себя никогда — мне стало стыдно, что я без зазрения совести продолжала вести свою игру и соблазнять моего мальчика с хлебом. Но, кажется, эта игра уже перестала быть только моей и перестала ей быть вообще.       Мне становится в миг жарко, когда ладони Пита так тесно прижимают меня к себе, что шевелиться трудно. Но раздеваться не тороплюсь — пытаюсь немного потомить своего мужа, довольствуясь нашим единением. Пит переворачивается вместе со мной и усаживает меня на диван, а сам располагается напротив. Его пальцы ловко скатывают мои чулки с ног, а потом кружевное нижнее белье, и он целует обе мои лодыжки и колени.       — Ты совсем другая сегодня, — шепчет он мне, оставляя поцелуи на моих руках.       — Это плохо или хорошо?       — Джоанна бы одобрила.       Он заставляет меня смущаться и краснеть, а его слова, словно заточенные ножи, вонзаются прямо в грудь. И я даже не чувствую себя оскорбленной или обиженной, что он вспоминает Джоанну и думает, как бы она могла оценить этот поступок. Я и сама о ней вспомнила — она всегда считала меня слишком чистой и невинной для таких поступков, один из которых я сейчас совершаю. И она права. Я не могу не краснеть и не чувствовать скованности, пока до конца не осознаю, что со мной Пит. Ведь он знает меня больше, чем я сама, и мне просто надо расслабиться — Пит любит меня, поэтому всегда будет помогать преодолевать все страхи, предрассудки и неудобства. Ему всегда можно было доверять. А это самое главное — доверие, любовь и взаимопонимание.       Я закрываю глаза и поддаюсь вперед, чтобы снова поцеловать его. Пит не стремился поскорее избавиться от моей одежды, будто намеревался оставить её на мне. «Мне нравится так», — прошептал он позже, снимая с себя рубашку и приспуская штаны. И я не стала спорить, ведь сама предложила ему делать со мной все, что душе угодно. Он снимает с моих плеч широкие лямки платья, а потом высвобождает из них мои руки. Пит снова целует меня, нежно посасывая мою нижнюю губу, и заводит свои ладони мне за спину, ослабляя шнуры на моем платье. Уверенные движения Пита приводят к тому, что верх платья норовит съехать вниз. Но я успеваю подхватить его и держу до тех пор, пока муж не отводит мои ладони в стороны.       Неожиданно он подтягивает меня за бёдра и усаживает на себя, заставляя мои лёгкие резко сжаться и выпустить весь воздух вместе с моим вскриком. Он начинает двигаться во мне, прежде чем я успеваю опомниться и вздохнуть, сильнее цепляясь за плечи Пита. Его сильные руки держат меня за бёдра и задают нужный ритм, помогая мне двигаться, а вскоре я и сама продолжаю это делать, но одну руку он так и оставляет на моем бедре, вторую — перемещает мне на грудь, слегка сжимая.       Я так сильно хватаюсь за край дивана, когда чувствую его губы не на своих губах, а на груди, что задеваю рукой гирлянду, и она прямиком падает на нас. Мы даже не успеваем ничего сделать — она, словно хлыст, ударяет меня по спине. Но я этого почти не чувствую, потому что поглощена совершенно другим — возбуждение заполнило всю меня. Я стону, усиливая ритм наших движений. Огонёк внутри меня разгорается до размера целого пламени, и, кажется, Пит сгорает в этом огне вместе со мной. А началось все с того, что он сорвал с меня подарочную упаковку.       Мы столько раз делали это, что, возможно, нам уже должно было надоесть, но это не происходит с каждым новым разом. Внутри все начинает пылать от одних только мыслей, что это может произойти в ближайшее время.       И сейчас наши чувства окутывают нас с такой силой, что это похоже на пытку, но самую приятную пытку.       — Пи-и-и-т, — слышу я себя, будто со стороны, когда он вновь и вновь целует меня, где только возможно.       Выдыхая и вдыхая с каждым разом все чаще, я поднимаюсь и опускаюсь с бешеным ритмом, что сердце, кажется скоро выпрыгнет из груди — так сильно оно бьется. Я сжимаю плечи Пита, опираясь на них, и, наверное, приношу ему немало боли, но он даже не показывает этого. Мы движемся вместе навстречу друг другу, навстречу нашему озарению и наслаждению. И когда я почти начинаю задыхаться, в глазах одна за другой появляются вспышки, а звон в ушах уже не позволяет слышать мир. Все моё тело расслабляется, но продолжает вздрагивать, и я падаю на Пита, который пытается дрожащими руками удержать меня в своих объятиях. Мы скатываемся с дивана на мягкий ковёр, все ещё обнимаясь, а гирлянда, зацепившаяся за пояс моего платья, теперь запуталась в наших ногах, продолжая мигать разными огоньками.       — Не ушиблась? — спрашивает Пит, когда я замечаю капельки пота на его лбу и заботливо стираю их ладонью. — Боже, Китнисс, — он выдыхает так сильно, а потом вдыхает, будто до этого момента ему не предоставлялось такой возможности. — Мой лучший подарок, — шепчет он, снова целуя меня, и я улыбаюсь.       — А как же тот свитер? И кулинарная книга? — я лукаво прищуриваю глаза, припоминая, какие ещё подарки я ему преподносила.       — Они тоже хороши, но ты во много раз лучше, — он помогает мне выпутаться из гирлянды и выпутывается сам, гладя мою спину и случайно натыкаясь на след от удара.       — Я в порядке, даже не больно, — я улыбаюсь, сразу отвечая на его немые вопросы по поводу следа от упавшей на мою спину гирлянды, а потом целую прямо в губы, держа ладонь на его затылке и перебирая пальцами его волосы. — Твой подарок хочет снова быть использованным, — шепчу я Питу, прикусывая его мочку.       — Хочешь, чтобы я надел свитер? — посмеиваясь спрашивает он, оставляя лёгкие поцелуи на моей шее.