Мигрень и ПМС

Иногда Галина Николаевна Рогозина задумывалась: а зачем она вообще ставит будильник?.. Каждое утро она, как Штирлиц, просыпалась минут на 5 раньше того, как он звонил. Это, разумеется, когда ее не будил какой-нибудь звонок. От звонков она просыпаться не любила: ранние или ночные звонки никогда не несли приятных новостей. Вот и сегодня на ее сонное "Рогозина, слушаю" раздалось неумолимое: - Товарищ полковник, доброе утро. Это Султанов. - Доброе утро, Руслан Султанович, - Рогозина посмотрела на будильник и скривилась. Да уж, "доброе". Половина шестого... - У нас очень громкое убийство. Присылай своих бойцов к дому министра здравоохранения: убита его жена. Подробности на месте. Мысленно проклиная всех министров, по отдельности и вместе взятых, Галина Николаевна поднялась с постели и отправилась в душ, попутно набирая по очереди каждого из подчиненных. - Коля? Да. Недоброе. Убита жена министра здравоохранения. Ну а кому?! Разумеется, раз мы лучшие... Да не ворчи, меня тоже разбудили. Бери Майского. Да, я уверена. Отбой, - вынужденный перерыв на время чистки зубов. - Иван?.. Доброе. Громкое дело. Меня не волнует, во сколько ты ушел! Чтобы через полчаса был на месте! - все равно опоздает, но на самом деле она сама будет, самое раннее, через час, так что как раз, если поторопится, придут одновременно. - Оксана?.. Да. Доброе. Да, срочно, - ну хоть один подчиненный без "особенностей" в разговоре с начальством. Особенности внешнего вида Амелиной Рогозину, конечно, немного раздражали, но работник она была отменный. Приняв душ и наскоро перекусив, Галина Николаевна скривилась: раздражение, с которым она безуспешно боролась в себе все утро, получило вполне логичное объяснение: одеваясь, она отчетливо ощутила болезненные спазмы внизу живота. Приближалось время, когда полковник особенно остро чувствовала гендерное неравенство: требования к офицеру ее звания были одинаковы вне зависимости от дня цикла. А вот усилия, которые требовалось прикладывать, чтобы никто и не подумал, в чем причина раздражительности или вялости полковника полиции, были титаническими. Приехав на работу, Галина Николаевна, конечно же, столкнулась с Тихоновым. Как она и рассчитала, он как раз только "влетел" в контору, но старательно делал вид, что тут уже давно. При виде его растрепанной макушки привычно екнуло сердце. Галя привычно подавила ненужные эмоции, приветливо улыбнулась, и даже нашла в себе силы выслушать какие-то новые подробности по их новому делу. К обеду случилось еще две "приятных" вещи: Майский поцапался с каким-то высоким чином из следственного комитета, подключенного к расследованию, из-за чего ей пришлось снова улаживать "вопросы" с министром. И у нее разболелась голова. Приступы мигрени случались у Рогозиной достаточно редко, но в этот раз, наложившись на постоянную противную тянущую боль в животе, он оказался как-то слишком уж "метко". Цок-цок-цок, - конечно же, Амелина. Кто еще может ходить по ФЭС на шпильках с металлическими набойками?.. Как гвозди в голову полковника. Цок-цок-цок. Хорошая девушка - Оксана. И работник отличный. Отчего же сегодня было так сложно себя в этом убедить?.. Выглядит, как всегда, отлично. Юбка чуть шире пояса... Господи, полковник, ты же не ханжа!.. Но как же раздражает. Именно сегодня. На информацию, добытую Амелиной, удается отвлечься. И даже выдать какой-то дельный совет по ходу расследования. Что ж, с этим себя можно даже поздравить. Только почему-то очень хочется уронить голову на руки и не поднимать, пока не исчезнут все эти гвозди в голове. Цок-цок-цок... Вж-ш-ш-ш-ш... Тишина. Вж-ш-ш-ш... - Галина Николавна!.. - еще один кульбит предательской мышцы. - Да, Иван, что у тебя?.. - Да я тут добыл кое-какие сведения... Господи, вы такая бледная... - а вот это уже запрещенный прием. Не подходи, мальчик. Да, подойди, положи ладонь мне на лоб. На мгновенье. Пожалуйста... Нет! Стоп, Галя. - Все в порядке. Что за сведения?.. - Давай, выкладывай и уходи. Только скорее. Господи, как же болит голова. Каждый удар сердца пульсирует болью в висках. - Отлично, молодец. Работай. Умчался. Радостный. Похвалили - как же... Совсем ребенок. Дитя. А у тебя, Галина Николавна, просто обычный бабский "ПэМээС". Дыши глубже. И... просто дыши. О, а вот и наш рыцарь. В белой папахе на белом верблюде. Ну как же - глаза горят, грудь колесом. Коля-Коля, когда же ты поймешь, что это бесполезно?.. И сколько пафоса в твоих словах. И сколько обличительного огня: Майский то, Майский се. Конечно, Серега ведет себя часто некорректно. Но он - лучший. Лучше тебя, майор. И была бы воля Рогозиной, а не Султанова, и не было бы тебя ни в ФЭС, ни, тем более, в замах. Ты неплохой опер, Коля, профи. Но - не лучший. Да и возраст: косность мышления порой просто удручает. Как же надоело это слушать. - Майоры, прекратите немедленно эту свару, - Рогозина резко поднялась на ноги, от чего у нее еще сильнее заболела голова, но сейчас было не до сантиментов. - Вы, Николай Петрович, пожалуйста, отправляйтесь к подозреваемому, а ты, Сергей - пиши мне объяснительную. Принесешь - поговорим. - Галь, ты что-то бледная... - Довели до белого каления, - отшутилась она, чувствуя, как кабинет постепенно теряет резкость, а в ушах нарастает шум. Сев обратно в кресло, дождалась, когда майоры уйдут, и снова обхватила голову руками. Когда же кончится этот день?..

***

В коридорах темно. Все ушли. Точнее, почти все. Тихонов заметил, что в кабинете Рогозиной все еще горел свет. Что его дернуло зайти - загадка, но он вошел в приоткрытую дверь. Галина Николаевна подняла на него совершенно больные глаза на бледном до синевы лице, и Ваня, не отдавая себе отчета в своих действиях, бросился к ней, схватил тонкую кисть с ледяными пальцами: - Галина Николавна, вам плохо?.. - С чего ты взял? Все в порядке, Иван, - она не отняла руки. Просто не было сил. - Давайте, я отвезу вас домой?.. - неожиданно предложил он. Ваня-Ваня, что же ты делаешь... зачем мучишь, и так ведь тяжело. Сегодня все наперекосяк: и это чертово дело, так не вовремя, и мигрень, и тянущая боль внизу живота, которая при твоем появлении как по волшебству превращается во что-то иное, стыдное, о чем не хочется даже думать... Зачем в твоих карих глазах столько беспокойства?.. Зачем все еще держишь пальцы в горячих ладонях?.. Она знала лекарство, безотказное, которое помогало снять сосудистый спазм в несколько минут. Но пока была на службе, конечно, не могла себе позволить выпить даже 50 граммов проклятого коньяка. Добраться до дома, упасть на диван, выпить - и уснуть. Вот все, о чем она мечтала. Еще минуту назад. Как она позволила себя уговорить?.. Наверное, после этого сумасшедше-длинного дня у нее просто не было сил сопротивляться. Тихонов усадил ее в такси, сам сел рядом, снова взял холодную тонкую кисть в свою руку... Это входило у него в привычку?.. Нужно было срочно прекращать все это, пока... Пока что? Полковник, хватит тешить себя иллюзиями. Мальчик просто волнуется за тебя. Ты же его благодетельница: спаситель, работодатель. Конечно, он чувствует благодарность. Видать, паршиво ты выглядишь, полковник... Пар-ши-во! Пожалуйста, можно он еще немного погреет ледяные пальцы?.. Галя прикрыла глаза. - Галина Николавна, - забеспокоился он мгновенно. - Если вам станет хуже, говорите. Может, в больницу?.. - Иван, прекрати панику. У меня просто приступ мигрени. Пройдет, - достаточно твердо. Кажется, успокоился. Тишина. Только шорох шин и сухое тепло, которое так приятно ощущать затянутым в брючину бедром - его острая коленка - и чуть подрагивающей рукой - кожа к коже, его руки, пальцы, такие нежные, тонкие... Стоп. Он что, гладит тыльную сторону твоей ладони большим пальцем? Галя... немедленно возьми себя в руки и прекрати это. А может, притвориться спящей?.. Нет. Так нельзя. Или можно?.. Нельзя. Она высвободила из его пальцев свои и скрестила руки на груди в защитном жесте. Иван понял ее по-своему: - Знобит?.. Вот, - не успела она среагировать, как ее укрыли чем-то теплым, мягким, пахнущим непозволительно-родным. Его толстовка - сообразила она. Жест был настолько естественный, что Галя не придумала, как повести себя, чтобы это не выглядело нарочито, и кивнула: - Спасибо... - все же в том, чтобы не дать даме замерзнуть, нет ничего предосудительного, верно? Это не личное отношение, просто воспитанность. Да?.. По крайней мере, гораздо менее личное, чем гладить ее руку...

***

Проводил до подъезда. Нет, до лифта. Нет, до квартиры. Приличия требуют предложить зайти. Господи, как смотрит: смех и грех. Глаза в пол-лица, беспокойство... Кажется, Иван впервые видел проявление ее слабости. Непозволительно. Но сил уже не осталось сопротивляться. Внизу живота свилась тугая пружина, боль-желание-тяжесть - не разберешь. В голове туман. С третьего раза попала в замочную скважину, гостеприимно щелкнул замок. - Заходи, - полушепотом. Галя прошла на кухню, достала из шкафчика бутылку с коньяком, почти полную: она использовала его исключительно в кулинарных целях и во время приступов, подобных этому. Тихонов замер на пороге. - Будешь?.. - Да. Два стакана. Лимон. Зажмуренные глаза. Обжигающие горло три глотка. Почему если пьешь алкоголь, глотки всегда такие громкие?.. И вдруг... Неожиданно сильные руки на талии. Губы, горячие, с лимонной кислинкой, - на губах. Объятия, такие неправильные, но такие желанные. Горячо, как же горячо. Везде: на губах, на спине, по которой шарят обжигающие ладони, на груди и животе, к которым с силой прижимается молодое твердое тело. Не вырваться, не убежать... От себя. Низ живота сводит, будто стальным обручем обхватило... Колени дрожат. Ваня... Не надо. Нет сил сопротивляться, нет сил... завтра я смогу поставить тебя на место... Хотя где твое место? "Рядом" - заткнись, внутренний голос. Никаких "рядом". Слишком далеко: возраст, социальное положение... все. - Я люблю тебя... - три слова, между жадными поцелуями. Три слова. Но даже трех - слишком много. Где ты научился так целоваться?.. А впрочем, какая разница... Прекратить, немедленно... Пожалуйста, прекрати. Нет, прошу, продолжай. И главное, не отпускай. Иначе упаду. Кружится голова, колени дрожат. Ваня-Ванечка, сумасшествие мое... Разве ты не видишь, что я не подхожу тебе?.. Ты молодой, красивый, талантливый... у тебя все впереди. Только не я. - Тихонов... Ты сошел с ума. Остановись, - пожалуйста, только не слушайся... Продолжай, разве ты не видишь? Я умру, если ты остановишься... Нет-нет. Конечно, не умру. Я просто возьму себя в руки, наконец. - Иван. Хватит. Жадные поцелуи, какой же ты жадный, Ваня. Кажется, ты дрожишь от возбуждения. Твоя горячая твердая плоть упирается в мой живот, и, черт возьми, он наконец перестает болеть. Наверное, коньяк... Утешительно думать именно так. Все коньяк. Конечно. Ванины руки нашаривают ремень ее брюк, и Галя перехватывает их, не позволяя продолжить. - Пожалуйста... Я сошел с ума, правда. Я люблю тебя.. я хочу... дотронуться... пожалуйста... - горячий шепот напоминает горячечный бред. - Умоляю... позволь... доставить тебе удовольствие. Пожалуйста... Пока она раздумывает, возвращается боль. Тянущая, выматывающая. Она стала еще сильнее, ведь организм не получил того, на что, кажется, уже настроился. Господи, как же не вовремя... Поддаться?.. А что она будет делать завтра? Как посмотрит ему в глаза?.. Эта ночь и так уже изменила многое, но еще не все. Она может вернуть авторитет, хотя перед собой будет мучительно стыдно... вот только... Сказанного не воротишь. Тихонов, ну кто, кто тебя тянул за язык... Вот промолчи ты, и не было бы проблем - все можно было бы забыть, списать на больную голову, коньяк и выматывающее расследование... Но тело тебя предало. Оно дрожит от возбуждения, в голове - туман. Губы Тихонова на шее, язык, острые зубы прикусывают нежную кожу, и ты больше не можешь ничего, кроме того, чтобы застонать. Пошло, вульгарно, сладко до ослабевших коленей. Он рывком тянет в стороны полы блузки, и пуговицы стучат по плиткам пола. Горячая кожа - к коже (и когда он успел снять футболку?), губы снова на губах, а шустрый язык - во рту, и ты прижимаешься сама, стремясь снова почувствовать его эрекцию, как подтверждение - желанна, это не игра, не сон, не бред. Теперь Ванина очередь застонать. Он все же расстегивает Галины брюки, стягивает их вместе с бельем, поцелуями возвращается сначала к груди (когда он успел снять с нее бюстгальтер?), потом к ключицам, потом снова к губам. Она расстегивает его джинсы и обхватывает пальцами показавшуюся над резинкой белья влажную головку его члена. Так сладко. Так порочно. Ваня едва держится: ее пальцы... Тонкие, сильные... Руки, от одной мысли о которых у него мог встать прямо посреди совещания, когда думать нужно совсем не об этом... От сумасшедшего желания оба не могут сдержаться: она вдруг разворачивается к нему спиной, облокачиваясь на столешницу. Иван задыхается от открывшейся картины: узкая спина переходит в рельефные ягодицы и стройные мускулистые ноги. Они чуть расставлены, а от прогиба ее поясницы у него просто кружится голова. Он падает на колени и приникает ртом к ее женственности, лаская языком уже влажные, темные от притока крови губки и твердый бугорок, от чего ноги ее ощутимо дрожат. Галя стонет все громче, и Иван чувствует, что и сам вот-вот кончит от всего этого сумасшедшего коктейля чувств, ощущений и мыслей. Но она вдруг всхлипывает почти жалобно: - Ваня... хочу тебя... Не мучай... - боль смешивается с наслаждением, но она знает, если кончит вот так, от одних только ласк, боль вернется и станет еще сильнее, и тогда точно будет не уснуть этой ночью: обезболивающие помогают плохо, а завтра снова в бой... Его не нужно просить дважды. Он нежно обнимает ее со спины, приставляет свой истекающий смазкой член к ее узкой влажной дырочке, и шепчет, касаясь губами и дыханием уха: - Прости... я не хотел тебя мучить... - и входит, тягуче-медленно, давая почувствовать, как его член раздвигает шелковистые стеночки, твердые от неимоверного напряжения. Она стонет, сладко, как будто с облегчением, мышцы ее плотно обхватывают его напряженный пенис: горячо, тесно, изумительно... Обоих трясет от волнения и возбуждения. Голову ведет. Больше никаких мыслей. Только он. Только она. Один осторожный толчок, другой, сильнее, глубже, резче... Стоны наслаждения, и его жесткие пальцы на бедрах. Еще, еще... До дрожи в ногах, до звезд перед глазами, до крика и закушенной губы... Только с ней, только с ним... в ней, под ним... для нее, для него... Вместе, как один организм, одно существо. - Галчонок, я... сейчас... - Да, Ваня... Да-да-да... Он сжал ее в своих объятиях, чувствуя, как тело Гали содрогается в оргазме, и выплеснулся глубоко внутри нее, чувствуя, как мышцы ее ритмично сжимают его член, практически выдаивая до капли. - О, боже, это безумие... - в голосе Тихонова был испуг, и Галя невольно напряглась. - Я имею в виду, я же кончил в тебе... Прости... Я просто голову потерял... я так люблю тебя... Надеюсь, не получится ничего непредвиденного... хотя я совсем не против!.. - быстро добавил он. - Ты... - голос звучит хрипло, во рту пересохло. - Ты правду... говоришь?.. Любишь... меня?.. - как жалко это звучит, господи. Полковник, это было отвратительно сейчас, но Иван кивнул. - Почему? - Не знаю, - Ваня вдруг улыбнулся своей солнечной, заразительной улыбкой. - Разве это важно - почему?.. А... ты?.. - И я. - Вот это - действительно важно. Как твоя мигрень?.. - Прошла...