Молись не тем богам

Эту бесконечную милю милосердия Мы ползём рядом, бок о бок, Ад замерзает, отражаясь в наших глазах, И боги преклоняются перед нашим преступлением. («Wings of a Butterfly», His Infernal Majesty)

*** Этот мир узок и тесен, а время быстрее, чем вода на стремнине и полёт стрелы. — Сколько осталось его, Мефисто? Он отвечает сразу, не уточняя, чего именно. Времени. Ему ли не понимать его с полуслова? — Шесть лет и два месяца. Тихий голос и глаза, что вовсе не метают искры. Почему ты никогда не смеёшься издевательски, громоподобно, как должен бы? Разве это не в природе демонов, вести себя так? — Зачем ты спрашиваешь, Фауст? — наконец он поднимает на него взгляд, прежде прикованный к жаркому огню камина. — Ты жалеешь? — Я просто вспоминаю…- бормочет учёный. — И ты вряд ли поймёшь, о чём я на самом деле жалею. Синь небесная или синь морская смотрит сейчас на него из демонических глазниц? О небе, запечатлённом в его облике, не может быть и речи. Это цвет печальной океанской впадины, в которой тонут корабли. Она не виновата, но корабли всё равно тонут. *** — Я представлял тебя… немного старше, — признаётся доктор Ёхан Георг Фауст, чуть нахмуриваясь. Его собственные волосы седы, а лоб изборождён морщинами. А напротив него — юноша, которому не больше двадцати. — Не придирайся и радуйся тому, что для тебя я принял человеческий облик, — бесстрастно отвечает юноша. В нём будто ровно горит адский всепожирающий пламень, стиснутый со всех сторон непрозрачной для света плотью. Но Фауст чувствует его — каким-то шестым чувством. Это демон. — Я призвал тебя. — Нет, я явился по собственной воле. Неужто ты полагаешь, что всякий смертный может так запросто помыкать слугою дьявола? Я служу только ему. Ёхан косится на начерченную им на полу перевёрнутую пентаграмму, знаки стихий и небесных тел, горячие свечи и пергамент, готовый принять на себя всё, что он задумал. — Тогда спроси у своего хозяина, согласен ли он заключить со мной такой договор: на 24 года ты поступаешь в моё полное распоряжение, выполняешь все мои приказы и желания, а по истечении этого срока я отдаю свою душу сатане. — Хорошо, — помолчав, неожиданно покладисто отвечает демон. — Жди меня в следующую полночь. Он исчез. Так легко принял предложение, без сопротивления согласился доставить послание жалкого смертного… Это не похоже на правду. Можно было думать, что всё это приснилось, но… Разум ждал, и страх ждал тоже. Они сражались в неравной схватке, и им не было дела до того, приходил ли демон в реальности или привиделся во сне. Их интересовал лишь выбор. Когда видишь посланника ада, вопрос о существовании ада не стоит. Зато есть осознание того, что действительно ждёт твою душу после смерти. Но для Фауста существовало кое-что важнее… Оно называлось «здесь и сейчас». Он жаждал открытия тайн вселенной, он жаждал создать лекарство от всех болезней, избавиться от старого тела, которое уже не в состоянии выполнять свои функции — познания и наслаждения. И когда настала полночь, которой он ждал с замиранием сердца, Мефистофель вновь возник в его пропылившейся комнате. Такой же чуждый всему происходящему, как и в первый раз. Где его алчность, которая должна появиться при виде души, добровольно сдающейся ему в руки? — Что сказал твой господин? — осведомляется Георг. — Его всё устраивает, — лаконично бросает собеседник.- Пиши договор своей кровью. — Он уже готов, дело лишь за подписью, — документ подготовлен и на столе. Его кожа на тыльной стороне ладони порезана, в неё ныряет перо и выводит имя. — Вот и она. Зачем он это сделал? Может, потому что мог? Ведь чтобы добраться до искусства призыва таких существ, нужно потратить недюжинные силы, нужно много лет поисков и практики… Договор пропадает в руках Мефистофеля. Лицо его не дрогнуло ни от прикосновения к этой заветной бумаге, ни в момент подписи, словно демон был сделан не из пламени, а изо льда. Он говорит: — Теперь всё, что ты пожелаешь, я исполню. Богатства и знания, иные страны и города, пиры в висячих садах, поездки на драконах и небесные сферы, — короткий поклон. — Отныне Мефистофель твой слуга, пока не окончится срок. А после него тебя ожидает бесконечность мук ада. *** Так странно и возбуждающе чувствовать, что ты можешь спрыгнуть со ступенек и не переломать себе ноги, не бояться развалиться на части. Не надо идти по улице медленнее, чем ты хотел бы. Бежать, не опасаясь задохнуться. Как раньше он мечтал вернуться в собственное прошлое с тем опытом и силой характера, что он приобрёл! Как бы потрясающе он прожил жизнь, зная её так, как сейчас! И теперь у него есть возможность. Не призрачная, а демоническая. Да, демон вернул ему молодость. Только эта молодость выглядела гораздо лучше, чем его собственная, случившаяся так много лет назад. Он смотрел в зеркало и видел, что его желание исполнилось так, как он и не ожидал. Фауст предполагал, что Мефистофель будет хохотать и глумиться над смертными, которые окружают их, неверно истолковывать его приказы, оборачивая их в конце концов против хозяина. Этого не произошло, и он не мог понять почему. Верить в честность адских жителей, исполняющих договоры до последней запятой, слишком рискованно и чревато необратимыми последствиями. Нужно всегда помнить, что его могут обмануть, если он потеряет бдительность. Но… всегда было это «но». Мефистофелю было наплевать на то, что конкретно он просил — ему было скучно копаться в этом и что-либо портить, тратить на это силу, думать о том, как извратить слова… Для него ничего не имело особого значения. На демоне расшитый камзол, вовсе не пошлый чёрно-красный, а цвета поздней розы, розовато-алого, приглушённого оттенка. И это смотрелось гораздо благороднее, чем то, что Ёхан себе рисовал в воображении. Где пафосная пышность? Что должно впечатлять и пугать одновременно? Демону было неинтересно даже это. Молодой человек с синими глазами на серьёзном лице, которые были слишком умны, словно он понимал всё в этом мире, и одновременно пусты, точно видели в пространстве нечто, незаметное другим. Глаза, направленные вглубь себя, когда поблизости не наблюдалось ничего, достойного его внимания. Он был спокоен, но не кроток. Его руки всегда были опущены вдоль туловища, как плети — замерший, спящий кукольный механизм, который всегда готов, — но отнюдь не являлись хилыми. Когда он воздевал их в вихре запретного колдовства, они казались едва ли не всесильными, а сам он был подобен буре — точнее, неподвижному глазу её, что стоит на месте, когда всё остальное мечется в дьявольском вальсе. *** Информация. Вот что интересовало его в первую очередь. Древний хранитель знаний, лукавый свидетель веков — разве он не поделится ими? То, к чему не было доступа в обычной жизни, открылось перед ним самым ценным в мире богатством. И обычное, человеческое богатство в виде золота, редких камней, красивой одежды, большего удобного дворца, вкусной еды, тоже не миновало его. Был бы он в своём уме, если бы не пожелал этого?! И осталось последнее, чего он хотел — признания. Славы и известности. Его знания и умения будут бесполезны и не иметь ценности сами по себе, пока о них никто не знает и они не найдут себе воплощения и применения. Кто бы не желал, чтобы его оценили по достоинству? Даже в старом теле, давно забытой жизни, он изобретал лекарства, которые спасали его город и близлежащие деревни. Что же тогда он сможет сделать сейчас? Судачили люди. Им было интересно, особенно аристократам, графам, приближенным особам короля, сильным и властным мира сего. «Чей это такой красивый дом? Кто стал сказочно богат? Чьё лицо умное, но молодое? Откуда он взялся? Угроза? Союзник? Чем он будет нам полезен?» Он представился собственным сыном, получившим, наконец, наследство скаредного, жадного старика, который предпочитал жить в бедности и не тратить его. А Мефисто следил, чтобы все оказывались удовлетворены таким пространным объяснением и не вдавались в подробности. Тем более после того, как в глаза им уже пущена звездная пыль чудес Фауста, они забывают о его непонятном прошлом. Удивление на лицах, восторг, иногда лёгкая зависть — вот что становится неизменными спутниками Ёхана. Он управляет бесплотными духами, что слушаются малейшего его приказания и жеста, послушные более, чем преданные псы. Только вот духов не целое войско, как представляют себе все, а только один. И вовсе не такой безобидный, как какой-то дух природы. Но людям знать об этом необязательно. *** Волшебство начинается с малого. Сначала немного надо было, чтобы удивить гостей на приёме какого-нибудь дворянина. Что-то серьёзнее обычных фокусов, никакой мишуры, открытые заклинания. Красивые фейерверки, возникающие сами собой на небе. Что-то страшное, что-то неоспоримо отличное от привычных законов природы, но не менее ощутимое. Никого не пугала магия, прирученное чернокнижие, служащее человеку, подобно послушной неагрессивной собаке. Не было ни одного епископа, что закричал бы: «Ересь! Дьявол!» после того, как Фауст поднёс бы ему материализованное колье из бриллиантов/жадеита/топаза/граната, которое тот, по словам получателя, потерял пять лет назад. Когда магия приносит материальную пользу, никто не возражает против неё. Они считают, он открыл секрет философского камня, вот и всё его богатство. А Фауст знает, чей поддержкой необходимо заручиться, чтобы завистники и не думали открывать свои рты. Рано и поздно, пройдя через все слои правящих кругов, очаровав их и встревожив, слух доходит и до короля с супругой. И не только родины Ёхана, но и других союзных государств. Ни единой осечки, ни единого отступления от правил — Мефистофель будто выполнял свою работу, а не развлекался вместе с ним. Но когда у Фауста заканчивались идеи, тот всегда знал, что предложить и чем заинтересовать своего подопечного. Дальше — больше. Совсем забыв о всякой правдоподобности, Ёхан построил (читай: приказал демону построить) замок на вечных облаках для своего короля. Замок, облицованный белоснежным мрамором, точно сахаром, с арками, оконцами, башенками и флигельками, висящий в воздухе. Каменная, тяжелая, изящная громада, сверкающая великолепием из-за падающего света солнца, к ней ведёт высокий ажурный мост. Необычный заказ особы крови, щедрый подарок преданного подданного, и, как итог, хорошая расплата — довольный монарх назначает Фауста своим советником. Ёхан и так нравился королеве, а после демонстрации чудес она вообще едва не трахнула его прямо посреди залы. И Фауст сомневался, что сам король был бы против — скорее, он бы присоединился. Поэтому он был очень рад, что вовремя удалился, ссылаясь на свои учёные занятия и эксперименты. Монархов было много, и не все до такой степени распущенные, но все сходились в одном — представления знаменитого мага, волшебника и мудреца приводили их в неописуемый восторг. «Неужели им так скучно живётся, что их настолько удивляют всякие мелочи?» — недоумевал Ёхан, приказывая своему адскому слуге на ночь привести ему симпатичную и покладистую китаянку. В них всех что-то не так, казалось учёному, но он не мог точно сказать, что. То, что они глупы, как высоко бы ни сидели? И этот король ничем не отличается по своему мышлению от последнего лавочника? Их похоть неразборчива, потому что больше ни от чего, ни от каких более интеллектуальных занятий, они не получают чувственного наслаждения. — Я мог бы тебе дать эту славу сразу, прямой контроль над миром после первого слова, — вопрошает его Мефистофель. — Зачем ты поступаешь так сложно, играешь в бесполезные игры перед знатными и невежественными глупцами? — Ведь так гораздо интереснее. Кто сказал, что я люблю простоту? У полученного быстро и без усилий нет ценности, потому что в это не вложено ни грамма труда. Как этим можно насладиться? — Странно, что подобные твои заявления не работают в отношении женщин, которых я предоставляю тебе тогда, когда ты этого захочешь.  — И это говорит мне тот, кто сам по себе является отрицанием морали? — Нет, это говорит тот, кто привык видеть последовательную логику в поступках… Хотя, ты же заключил контракт, несмотря на его последствия. Как я могу применять к тебе законы нормальности? — хмыкает он. — Ох, сделай одолжение, заткнись. — Показать тебе подводный мир? Жилища русалов и русалок, выдолбленные в скале, усыпанные разноцветными кораллами? Он сглаживает впечатление от неприятной темы. Словно один из пунктов контракта звучит «Фауст должен всегда быть счастлив или хотя бы весел, и желательно чем-нибудь по уши занят». — Ты стремишься накопить в моей душе грехи, так ведь? — предполагает Ёхан. — Не кажется ли тебе, что демоны предпочитают и ценят души почище? *** Комната с камином. Красное и белое. Тот час пред сном, когда Ёхан устал для того, чтобы чем-нибудь заниматься и ещё слишком бодр, чтобы спать. — Кто такой Люцифер? — спрашивает он у Мефисто, что в такие моменты молча сидит рядом в кресле или на пушистом ковре, пялясь в человечий, обыкновенный огонь. — Падший архангел, — коротко отвечает тот. — А ты и прочие его слуги? — Те, кто не отступились и пали вместе с ним. — И вам навечно место уготовано в аду? — Да. — Но ты сейчас стоишь передо мной, в этой комнате, можешь есть и пить, и развлекаться. И мало существует вещей, тебе недоступных и неподвластных. Хорош же ад! — Не так, мой доктор. Мы носим преисподнюю с собой. Там, где мы есть — там ад, пусть другие существа и не чувствуют его. Он — по большей части воспоминание об утраченном небе. И всё, что не является им, для нас мучение, как и знание о том, что туда нет возврата. Ничего не способно заменить ощущения того блаженства, которое закрыто и не повторится вновь. Нас преследует вечная боль, память о потерянном, и понимание того, что спасенья не будет. — Вот почему ты не смеёшься… — Я могу. Как и улыбаться, — с готовностью отзывается Мефистофель. Он с лёгкостью исполнит и это. Фауст лишь отрицательно качает головой. Что может быть хуже фальшивой улыбки страдающего существа? *** Чувствует ли он благодарность за то, что Мефисто исполняет все его приказы и неозвученные желания? Демон делает это в первую очередь для того, чтобы Ёхан не вглядывался в своё ужасное и предопределённое будущее, чтобы ему не пришло в голову попытаться повернуть всё вспять, испугавшись, наконец, своего поступка. Мефистофель рядом, поблизости, иногда невидимый. Всегда: когда Фауст спит, когда целует девушку, когда читает очередную давно утерянную книгу, когда любуется закатом на Эвересте, облаченный в волшебную защитную сферу. Его друзья — кто умер, с кем порвалась связь, словно растворились в небытие. Изменившись так, он не мог пообщаться даже со своими бывшими учениками. С ними, бывало, не выходило путного разговора, но, чтобы поделиться увиденным, Фаусту сейчас бы этого хватило. Если бы… если бы они не были такими пугливыми и глупыми, общаясь с «повелителем духов». С добрым магом, выдающимся учёным. Всё это волшебство, и все эти знания о сути и законах мироздания, которые Мефистофель и не думал от него скрывать, - то, что стоит одну бессмертную душу. Синие глаза всегда смотрят внимательно, с тем выражением тоски по непонятно чему, которое нельзя идентифицировать. Пожалуй, он единственный в данной ситуации, с кем Фауст может поговорить, не притворяясь гением или ветошью. Демон, как ему и положено, опасен, его нельзя разгадать, даже если он ничего не держит в секрете и отвечает на каждый вопрос. Потому что сама природа и конечная судьба демонов — секрет для них самих. Они совсем по-другому понимают вечность адского пламени вокруг и внутри своих тел. Фауст и Мефисто седлают величественных драконов и летят, касаясь звезд, сияющих на небосводе, плывущих по его недвижимой глади. Они окунаются в оранжевый свет солнца, пробуют на себе бледные лучи её падчерицы-луны. Гигантские сказочные звери, изрыгающие огонь, несут их на своих чешуйчатых спинах сквозь космос к далёким планетам. Природа раскрывает ему свои секреты, Фауст добирается до сути вещей в алхимии, медицине, астрономии и математике. Как он мечтал об этом в своей убогой комнате, окружённый книгами, ожидающий неизбежной смерти в незнании! *** — Связи на один день, максимум на неделю, надоели мне. Это не может не надоесть… Кто является самой красивой женщиной, когда-либо рождённой? — Елена, которую выкрал Персей. Она давно мертва, прожив свою смертную жизнь. — Покажи мне её. Сделай её явью, Мефистофель. И когда Фауст её видит, душа его замирает. Он сам не ожидал такой реакции, но видимо, неспроста демон представил ему именно её… Только такое соотношение идеальной плоти, кожи, волос, оттенков цвета, могло оказать на него настолько сильное воздействие. — Той страны уж нет, что родила её и вскормила, а прелестная дева предо мною также жива, как и тогда… — шепчет Георг. — Абсолютно жива, — с мрачным оттенком роняет Мефистофель. Скользит безучастным взглядом по представленному им самим чуду. Только его едва заметная грусть не имеет ничего общего со слабостью его духа или намерений. Зловещая, тёмная сила имеет право выглядеть так, как ей заблагорассудится и чувствовать всё, что захочет. Прекрасная гречанка Елена в белом хитоне, подхваченном золотым поясом. Георг был уверен, что это самое совершенное создание, которое только может быть. Он обожал её. Он прожил с ней целых четыре года. Она родила ему ребёнка. А после он коротко сказал Мефистофелю: «Пойдём». — Ты даже ни разу не спросил, хочет ли она всего этого, — в вихре нового перелёта слова демона уносит ветер. — Мёртвая женщина, которая не может отказать. Для тебя — всего лишь качественное соотношение плоти. — Что? — переспрашивает Фауст. — Я не расслышал. — Ничего. Просто мне казалось, любящие люди имеют обыкновение спрашивать… Наверное, я слишком плохо их знаю. Ёхан соврал. Всё он прекрасно слышал. — Давно мы не были на пирах, Мефисто? На самых громких и самых больших, с реками вин, коньяка и прочего… Не обязательно человеческих, и не обязательно в этом времени. — Ты хоть сам понимаешь, что я воссоздал лишь тело Елены, а не её душу? — в неизвестно почему недовольном голосе демона проскальзывают рычащие нотки. — Ммм… да? — чуть удивлённо бормочет Фауст в ответ, безуспешно стараясь подавить неприятное чувство, расползающееся внутри. Вихри реальностей проносятся мимо, они проходят сквозь них к месту назначения, как острая игла через ткань. — У тебя есть душа? Или была когда-нибудь? Возможно, до падения? — отзывается учёный, когда они приземляются на балюстраду, которая располагается далеко не в мире людей. За высокими окнами играет музыка, горит жёлтый свет, мельтешат силуэты всех форм и размеров. — Зачем тебе это, Ёхан? — Мефисто выглядит раздражённо-весёлым, но это сложно установить наверняка для существа со столь непроницаемой мимикой и интонацией. — Не для того ли мы здесь, чтобы развлекаться? Брось ты все эти тяжёлые думы! Они и раньше ни к чему тебя не привели, кроме сделки с дьяволом! Куда им теперь стремиться? Он будто издевается, и его лицо разделяет пополам широкая усмешка, а глаза фосфоресцируют синим холодным светом. Бал в разгаре. Надрываются скрипки, лютни и барабаны, за ними пытаются угнаться дудки. Начинается пляска, его подхватывает ведьма с белыми волосами, они танцуют три кона, а затем она уводит его в комнату с удобной и широкой кроватью, накрытой атласным покрывалом. Секс долог и страстен, а когда она кончает, изо рта её выпрыгивает домовая мышь. *** Один раз он всё-таки видел Мефистофеля в настоящем гневе, и больше не стремился повторить этот рискованный опыт. В спокойном юноше всегда незримо сквозила опасность, ведь он всё же посланник преисподней, она сверкала далёкими предупреждающими зарницами в тени чёрных ресниц. В этот злосчастный день Ёхан Георг оглянулся на свою беспутную жизнь, наполненную удовольствиями, в которой он сделал бессчётное количество ошибок своим действием или бездействием, и на будущую свою вечность около бога, которую он променял на это. Представил с отчетливой ясностью, как будет мучиться в недрах земли вместе с другими преступниками и нечестивцами. И почему будет. За что с него спросят. За каждую фразу — сторицей. Даже не потому, что он отдал душу, а потому, что она такая и есть… Заслужила. Он думал, не поздно ли вернуться к богу? Не поздно ли повернуть назад и раскаяться, замолить свершённое праведным существованием? Фауст встал на колени и лишь губы его сложились, чтобы произнести первые слова молитвы, на него налетел настоящий шквал. Вне себя от ярости, Мефистофель швырнул его на пол и закричал так, что задрожали стёкла в витражах: — Забудь о боге! И не помышляй о нём! Как только вздумаешь принять позорное покаяние и вернуться к нему, я тотчас же разорву твоё тело на мелкие куски, считая, что договор нарушен! Славь Люцифера, лишь его почитай и боготвори! Жуткая, невыносимая боль сковала человеческое тело, вывернула наизнанку, схватила за каждую клеточку. Такого он не испытывал никогда, такой боли не может испытать живое существо, будучи в сознании. Его будто резали живьём, кромсали, жгли кислотой, нарезали ломтиками… Из углов на него глядели готовые наброситься на него черти, держащие в руках инструменты и багровых длинноруких кукол. Одно мановение пальца Мефисто, и боль станет тем, что вызвано реальными действиями. И человек, охваченный ужасом, сдался… — Пусть будет по-твоему! … Ты чуть не раздробил мне кости и не сжёг на них бренную плоть своим разгневанным взглядом. С такими аргументами против, я больше и не подумаю об искуплении! Эмоции демона улеглись очень быстро. Он поднял Ёхана за шкирку, словно тот ничего не весил, и усадил в кресло. — Твоя душа, частица бога, проклята навеки, Фауст, — объяснял он. — Не порть бесплодными попытками то счастливое время, что ты собрался прожить. Я позову танцовщиц из самого сердца Индии, с жемчужными зубами и чёрными волосами, чтобы ты позабыл свои нашёптывания совести и тоску. В мельтешении их пёстрых одежд и мягких тел растворятся твои глупые мысли. Запах благовоний и экзотических масел, мелодичный звон цимбал и ножных браслетов, лёгкое пение оттесняет в сторону остатки болезненных ощущений и страха. Танец кружится, и станы девушек гнутся под музыку, как лоза. Пальцы Мефистофеля лежат на плечах Фауста, непроизвольно сжимают их крепко. Он смотрит вместе с ним. Не мигая. *** — Скажи, эти танцовщицы не иллюзии, порождённые твоей магией? Они по-настоящему живые? — Я же сказал, что перенёс их сюда из одного дивного индийского города. Это обычные люди. — Тогда дай каждой из них по ожерелью из янтаря и лунного камня. Тот слушается беспрекословно. Индианки улыбаются и шушукаются между собой, радуясь драгоценностям, а потом демон возвращает их туда, откуда взял. — Я вижу по тебе, Мефисто, ты хочешь что-то сказать. — Изволь. Эти девушки из небогатых семей. Получается, ты раздаёшь подарки бедным. — По труду и оплата. Что с того? — Ничего, мой друг, ничего. Теперь портные шьют тебе одежды, ты платишь им жалованье. Ювелиры работают на тебя, ограняя камни; и конюхи, и кухарки, и слуги — благодаря тебе, всем им есть чем кормить своих детей и немощных родителей. Он умолчал о тех лекарствах, что изобрёл учёный, и других изобретениях, что впустил тот в мирской обиход. — Не одобряешь? — усмехнувшись, осведомляется Фауст. Лицо демона оказывается напротив, ничуть не изменившееся за все эти годы, только глаза, может быть, стали ещё синее. — Георг, по сути мне безразличны твои поступки, намерения и их подоплёка. Я выполню все твои приказы. *** — Знаешь, мой милый грешник, почему Господь повелел разрушить Содом? — Оттого, что его жители предавались разврату, это всем известно. Блуд, мужеложство и прочее. Разве не в этом подвох? — Нет. Грех состоял в ненасытном стремлении быть богатым и отказе в помощи бедным и нуждающимся. — Не верится мне в это. Причина выглядит слишком ничтожной. — Отсутствие милосердия сильных мира сего уничтожило славный город. Я сам слышал Его речь: «Они были высокомерны, жадны и беззаботны, и не замечали никого, кроме себя. Они были надменными и творили мерзости пред лицом Моим. Потому Содом был разрушен». *** — Этот выскочка изрядно намозолил нам глаза! Поганый доктор слишком много берёт на себя. Король назначил его на высокую должность, которую намеревался отдать мне! Сколько их было за все эти годы? Молодых или старых, хитрых или сильных, жадных или благородно-религиозных, но все они завидовали ему до такой степени, что жили лишь мыслью о скорой смерти Ёхана. Вот и сейчас кричит один, в роще, в которую должен выйти от государя Фауст. — Вы со мной, братья? — Проучим его, как следует! — в руке, затянутой в кожаную перчатку, сверкает рапира. — Выпустим ему его колдунские кишки! — присоединяется третий. — Тихо, вон он идёт… Они затаились за плотным переплетением вьюнка в беседке, чтобы выпрыгнуть внезапно и отсечь возможность к отступлению и прочтению заклинаний. Фаусту необязательно заранее знать о том, что на него пытаются совершить покушение. Он не спеша идёт по подстриженной траве, и когда появляются нападающие, жаждущие его крови, и секунды не проходит, как Мефистофель возникает видимым между ними и своим подопечным. Оружие раскаляется докрасна в их руках, и люди с воплями бросают его. — Дьявол! — будто распознав в этом жаре настоящий жар ада, кричит один. — Какое безрассудство — воевать против мага! — говорит им разозлённый Ёхан. — Вы жестоко пожалеете о том, что подняли на меня свои клинки. Он любовался, как с сумрачным удовольствием демон по его велению сбрасывает одного с самой вершины Джомолунгмы, другого отдаёт на съедение голодным тиграм, а третьего забирают чудовища ночи. Нельзя убить Фауста, пока скреплён его кровью и подписью зловещий пергамент. *** — Моя голова лежит у тебя на коленях. Ты можешь мне дать всё, что я захочу. Но почему себе ты не можешь дать то, чего хочешь? — Ты удивляешь меня, Фауст, — слегка усмехается демон. — Разве нужны мне человеческие игрушки вроде славы, власти, денег, жратвы и секса, которых ты так жаждешь? — А что же тебе нужно? — Свобода, доктор. Свобода от адских цепей. Но как я ненавижу небо и злобного бога, следящего за нами оттуда! Ведь если на мне не будет цепей, я буду рядом с ним. О, безысходность! Выбирать из двух полюсов, а мне они оба противны. Я ищу свободы от бога, который, если простит меня, закуёт в ещё более невыносимые оковы. Я бы мечтал убить себя, уничтожить, стереть в звездную пыль, только и этого мне не дано, демоны бессмертны. — Так странно, Мефистофель, — задумчиво и медленно произносит человек. — Мы проводим год, потешаясь над всеми, предаваясь всем удовольствиям, что может предложить нам жизнь, забываем обо всём, растворяясь в веселье. А потом наступает день, который перечёркивает прошедшее жирной красной чертой. День, в который я оборачиваюсь на тебя и, пугаясь этой мысли, понимаю, что, кроме тебя, под этим солнцем у меня больше никого нет. Я одинок, как зелёная ветвь в пустыне, как моросящий дождь над ночными водами океана… Где мои старые друзья? Давно умерли. Где те сладостные женщины, в которых я был влюблён без памяти, а ты так услужливо помогал завоёвывать их беспечные сердца? Остались позади, точно прочитанные книги, из которых я не понял ни одной страницы. Вот твоя рука в моей руке. Я не знаю, до какой степени эта комната — иллюзия, однако я чувствую одну вещь, которая действительно настоящая. Мефистофель хочет что-то сказать, Фауст останавливает его жестом. — Не надо. Я не хочу разубеждаться. Оставь, не разрушай мою последнюю веру… Умом я всё отлично понимаю. Демон молчит, и, как всегда, трещат поленья за узорчатой решёткой камина. Тишина забирается в чёрные окна. Где все люди? Сгинули, пропали в бесконечной ночи? Чужая ладонь теплее, чем его, он прижимает её к своей груди сильнее и крепче.  — Мефисто, отчего мне хочется плакать? *** — Кажется, нынешний папа Римский задумал кого-то казнить, — философски замечает Фауст. Они с Мефистофелем в пышной резиденции этого престарелого ставленника божьего, невидимые никем. Им следовало скрываться хотя бы потому, что родное государство Ёхана враждовало с этим, где правил закон обычной королевской деспотии, прикрытый благообразными покровами теократии. — Я узнаю его, это злополучный Бруно – тот, кого прислал император Карл для переговоров, — произносит Мефисто, скрещивая руки на груди. Окровавленного, неумытого, избитого человека, с которого сорвана одежда, влекут по ступеням палачи, потому что сам он двигаться уже не в состоянии, и бросают к папскому трону. В запекшейся крови, он похож на того, кого собрались распинать на кресте, но Папа не замечает этой аналогии. Он лишь смеётся тому, что сопернику досталось по заслугам, ставит на него ноги в бархатных ботиночках. — Повеселимся, Мефисто? — Ещё как. Кардиналы должны были передать Папе заключение Синода по делам преступника Бруно. Демон поймал их на полпути, и они уснули прямо в коридоре, прикрытые гардинами. Фауст и Мефисто оборачиваются ими и предстают перед Папой. Сдерживая смех, гнусавят смертный приговор, что вынес Синод несчастному Бруно (старик радостно потирает руки), кланяются, забирают и папскую тиару, которую тот велел отнести на место, и преступника, которого тут же возвращают домой с пояснительной запиской. Император неплохо наградит Фауста за спасение такого непростого подданного… А вздорный Папа, узнав правду, бросает очнувшихся настоящих кардиналов, которые клялись и ничего не понимали, в тюрьму, где их как следует попытают за кражу Бруно и священной тиары, а затем убьют. Невидимыми, эти двое, слуга и хозяин, превращают степенную трапезу Папы в фарс, выбивая из рук блюда и воруя вино у гостей, потешаясь над замешательством порочного ставленника Христа, не могущего ничего поделать своими жалкими псалмами. И шествие священников, пытающихся изгнать бесов и проклясть их, они также превращают в весёлый, залихватский карнавал, дергая их за рясы и носы, хватая монахов и кружа за собой. Что может быть смешнее? Эти взбалмошные пели: «Анафему на того, кто выбил стул из-под его Святейшества»! *** — Если у тебя есть душа, я буду за неё молиться. Если нет, то буду молиться просто за тебя. Мне нет толку пытаться спасти свою, она потеряна и продана, и не может быть искуплена. Поэтому, почему б мне не поступить так? Кто думает о демонах? Никто, даже они сами. Это будет смешно, согласись? Человечья душа, отягчённая грехами, летящая в пекло, просит за того, кто помог ей туда отправиться. Чёрт возьми, не слышал я в жизни ничего более дурацкого, бессмысленного и смехотворного!… Мефистофель не ругается на него, хоть тот и обмолвился о молитве, так противной его естеству. Он серьёзен, как никогда, и отвечает, выдержав паузу: — У меня есть душа, Георг. *** Он замирает в тишине на вершине Эвереста, среди белоснежного снега. Он видит, как внизу назревают войны, которые он не хочет допустить, и в которые он не имеет морального права вмешиваться. Или имеет? Скольких королей он советник и близкий друг? Но их жажда крови, денег и мести неутолима. Сколько невинных людей должно погибнуть, а деревень опустеть, чтобы утолить эту жажду? Внизу кипел ад из человеческих страстей, боли и страданий. Это ли жизнь на земле? «Нет, я не тот, кто сделает её лучше, — думает Георг. — Не тот, кто исправит всё раз и навсегда. Потому что для этого мне придётся всё это уничтожить и воссоздать сначала. И уничтожить руками демона». «Пусть будут мои вакцины, мои книги, мои изобретения, — решает он. — Это то, в чём человечество действительно нуждается сейчас, и то, что его не разрушает». *** — Мы зажаты между двумя полюсами условностей, — рассуждает Ёхан. — Между льдистой и безжизненной шапкой горы, на чьих острых пиках нечем дышать и холод пронизывает до костей крылья ангелов, и ямой в земле, трещиной в планете, разрезавшей её до самого кипящего ядра, где плавятся породы и металлы, а черти щёлкают бичом. Мефистофель, разве нет другого, лучшего мира, в котором этого бы не было? Неужели нам некуда уйти? Смерть не унесёт нас отсюда. Неужели ничего нет за гранью небесных сфер, за траекторией орбит, комет и зодиаков? — Есть только бог и чёрт. И мы — как между молотом и наковальней. И нет спасения ни от кого из них. Кому тебе молиться, мой друг? *** Вечер, очередная передышка. Вынужденная остановка, отдых тела и чувств, пока Мефистофель не решит, что патрон слишком засиделся на месте и его пора развлечь чем-то новым. Не играет музыка, отосланы люди. В любимом им камине зажжён огонь, и они перед ним, расположившись на толстых персидских коврах и шкурах. — Ведь всё рано или поздно надоедает, и приходят мысли о расплате, — произносит Фауст. — Не хмурься ты так, готовый разразиться обличительной речью, я давно смирился с участью, что выбрал для себя. Его голова, как повелось по странному обычаю, покоится на коленях у сидящего демона, который держит свои руки у него на груди. Почему на его месте не изящная японка или ещё кто-то, готовый разделить его одиночество? Нет, разделить — неправильное слово. Они лишь подчёркивают его, терпя минуты его меланхолии. Лишь тот, кто бывал в аду, в должной мере способен постичь глубину его переживаний. — Поцелуй меня, — просит человек. Тот наклоняется и дотрагивается губами до губ. Он не отказывает. С чего бы? Таков договор. Неуловимый, ни к чему не обязывающий жест. Неужели это всё? — Я слышал, демоны даруют такое наслаждение, которое не сможет доставить ни один из смертных, как бы искусен и пригож он не был. — Это так, мой Фауст. Ты этого хочешь? Пересыхает в горле. — Да. Подожди… А что при этом будешь чувствовать ты? — Не всё ли равно? — Нет. — Тогда я отвечу после. Ёхан разучился стесняться своей наготы, как и наготы других. Медлительная тишина, в которой шелестит одежда, падая на мягкую подстилку. Это какой-то предел отчаяния, когда никто не хочет думать о том, обманывает ли он или обманывается сам. Пусть этого не будет. Пусть оно останется там, за шумными стенами и бесцельными днями, складывающимися в месяцы и сезоны, пусть сомнение станет сестрой разгулу, и ни за что они не проникнут сюда. Фауст целует в ответ и чувствует, что по лицу опять беспричинно текут слёзы. Демон стирает их с его щёк большим пальцем: — Не надо, прошу. Иначе скажут, что я весьма плохо выполняю свою работу. А у самого спрятана в глубине глаз такая печаль, которая никому и не снилась. — Я частично изменю свой облик. Так будет лучше. — Хорошо, только не превращайся в девушку. — Разумеется. Секунду назад перед ним был некто, кто выглядит как человек, а теперь никто не примет его за отпрыска адамового рода. Его кожа становится алой — быстрое пламя, грудка малиновки, багряный закат над морем. Казалось, дотронешься — обожжёт, словно жгучий перец. Волосы приобретают смоляной оттенок, и два коротких, аккуратных рога венчают его лоб. Гладкий горячий хвост неожиданно приятно обвивается змеёю вокруг ноги Фауста. Но свершились не только внешние перемены, Ёхан вдруг стал ощущать его совсем по-другому. Приоткрывается завеса: демоническая сущность и сила раскрывается, стремится наружу, облекает незаметным глазу ореолом. Раньше Мефистофель был ангелом, а они прекрасны. Его белые крылья, вымоченные в крови, почернели. Красота же, потемнев, никуда не исчезла. Она поменяла знак, оставшись самой собой. — Мы можем быть отвратительны, а можем быть… — у демона язык не поворачивается употребить божественное слово «прекрасны» по отношению к себе. — …достаточно привлекательны. Это в малой степени отражает то, что наблюдает Фауст. Развитые рельефные мышцы подтянутого тела под атласной кожей, аппетитная округлость ягодиц, едва выступающие рёбра под мускулами груди, чувствительные бусины растревоженных сосков. Внушительный член, ещё не налившийся до поры до времени полностью, с навершием большой головки, точно булава. Мошонка скрывает чёткие контуры яиц, по масштабу не уступающие всему остальному. — Чёрт, я думал, у меня встаёт только на женщин, — признаётся Ёхан. Его собственный пенис твёрд, как камень, за исключением того, что камень не может пульсировать от желания и истекать смазкой. Не смотря на это, он не может не спросить: — А как ты находишь мой облик? — Ты получил неувядающую молодость. Какова она, разве не знаешь сам? — Она бывает и пресной, и уродливой. — А твои многочисленные пассии разве не вещали тебе ничего про твою красоту, статность, мужественность и всё в таком духе? — Меня интересует твоё мнение. — Краткий миг цветения цветка, когда он полон нектаром и соком, вот что она для тебя, — после паузы произносит он. Мефистофель прижимается к нему, впиваясь поцелуем. Член Ёхана, попавший между ними, пачкает вязкой прозрачной влагой его живот. Демон такой потрясающе горячий — пылающий, терпкий грог из красного вина, льющийся теплом по венам, отгоняющий могильный холод от сердца. Девушки тут же кажутся слишком мягкими по сравнению с его бархатной упругостью. Они опускаются на меха. — По твоему дыханию я слышу, что ты уже не можешь ждать, — шепчет демон и поворачивается к нему спиной. Наклоняется, опираясь на локти, и призывно изгибает длинный хвост. Соблазнительное отверстие между двумя ягодицами на ощупь податливо и растянуто, его даже не надо подготавливать. — Не думай ни о чём, просто ворвись внутрь и трахни так, чтоб у меня зазвенело в ушах. Фауста не надо было просить дважды. Влажная и жаркая плоть туго обхватывает его, он стонет от долгожданного наслаждения. Он двигался резко, сильно, заходя и выходя полностью, упиваясь ощущениями и звуками тяжёлого, точно такого же сбитого дыхания демона, который каждый раз страстно подавался к нему навстречу, сжимаясь изнутри так сладко… Фауст кричал, захлёбываясь от счастья, впивался ногтям в разгорячённое тело под ним, покрытое, как и он сам, бисеринками пота. Он развернул Мефистофеля к себе лицом, чтобы видеть его закусывающим губы, охающим от удовольствия, и эти самые губы целовать, прикусывать иногда шею или ключицу. Ощущать, как тяжёлый, вставший пенис демона от ритмичных толчков шлёпает по напряжённым кубикам красного живота. Они меняли позы и темп, не сговариваясь, подобно единому организму, срываясь на громкие стоны и крики, неотличимые от диких животных. — Чёрт возьми, как хорошо! — повторяет, задыхаясь, Фауст. О, уравновешенный Мефистофель, куда делось твоё прежнее спокойствие? Оно превратилось в неясный поток всхлипов и требований «ещё», «сильнее» и прочих. Ёхан имел его часа два, не меньше, в том же бешеном темпе, удивляясь тому, что он при этом не кончил в первую же минуту, ибо испытываемое им блаженство было по своей интенсивности сопоставимо с полноценным, никак не спадающим оргазмом. Мефистофель выбирает положение, в котором может ласкать свой налитый кровью пенис. Ему хватает пару раз надвинуть крайнюю плоть на блестящую головку, и он обильно кончает, фонтаном разбрызгивая белые капли по алому прессу. При этом его сфинктер и всё остальное сжимается так, что Фауст не выдерживает сам — яйца с неудержимой силой поджимаются к стволу, извергая семя прямо внутрь демона. — Твоя задница просто божественна, — Фауст обессилено падает на шкуры и устраивается в объятьях любовника, точно также измождённого любовью. — Я чуть не умер от оргазма. — Это ты ещё не опробовал на себе мой член. — Да он толщиною с руку! С женскую, правда, но всё равно. — О, ты не будешь разочарован. Это будет незабываемо, — заверяет его Мефисто. — Мне только непонятно, как тебе, столь искушённому в любовных делах и всяческих извращениях, может доставить неподдельное удовольствие секс с обычным человеком? Ты просто ведешь себя так, как я того хочу? — А как ты сам полагаешь? Этот человек молится за мою душу, забыв о своей, — единственное, что произносит демон. Этот ответ Ёхан не забудет никогда. Разгорячённые, они идут смыть выступивший солёный пот и охладиться в бассейн с голубой благоухающей водой и живыми лилиями, плавающими на поверхности, а после выпивают немного вина. Этого оказывается достаточно, чтобы тело отдохнуло и захотело повторения того бешеного секса. — Продолжим? — спрашивает падший ангел. Он наваливается сверху, приятной тяжестью придавливая к коврам, засасывает его язык в поцелуе, вылизывает его шею и затвердевшие соски. Спускается ниже, и плотно обхватывает губами член Фауста, почти заглатывая целиком, пропихивая глубже в горло, и параллельно просовывает скользкий палец сквозь колечко ануса. Его голова и палец начинают двигаться одновременно, Ёхан комкает меха и стонет, не сдерживаясь, подмахивая бёдрами. — Тебе нравится? — облизывается Мефистофель так пошло, как только может, остановившись на секунду. — Очень. Демон зачем-то демонстрирует ему четыре пальца, испачканные в смазке, иронично изгибая чёрную бровь: — А ты пластичный, что бы ни говорил. Он ставит Ёхана на четвереньки, от возбуждения потерявшего последнее самообладание, прижимает головку к его подергивающемуся входу. — Я лишаю тебя девственности? — Ты же… сам знаешь, что да, — сквозь сбитое дыхание отвечает человек. Мефистофель медленно проникает в него на всю длину, растягивая его гладкие мышцы до предела. Он дрожит от желания, и Фауст вместе с ним. Они оба синхронно охают, когда совершается первый толчок. — О, дьявол, я сейчас кончу! — стенает Ёхан. — Ты так заполняешь меня изнутри! … Я никогда не испытывал ничего подобного. — Мне льстит… как ты ко мне обращаешься, — вкрадчиво говорит тот, глубоко дыша и делая очередную фрикцию. — Но ты кончишь тогда, когда я сочту это нужным. Он начинает неспешно, давая Фаусту привыкнуть и хорошенько прочувствовать его член, каждую выпуклость и вспухшую вену, а затем наращивает темп, не обращая внимания на ещё более усилившиеся отрывистые вопли своего партнёра и хозяина. Глухое рычание клокочет в нём раскатами далёкого грома, заменяя стоны, не способные выразить всё, что он ощущает. Даже рай не может быть так превосходен и восхитителен, он стремительно бледнеет по сравнению с тем, что испытывает Ёхан, когда его самозабвенно трахает один из самых искусных и могущественных демонов преисподней. Это больше, чем удовольствие. Это больше, чем счастье и жизнь. За один этот секс он согласился бы продать свою душу ещё раз, и ни за какие сокровища мира не отказался бы от него и от Мефистофеля. Дьявольский багряный хвост оплетает пенис Фауста лучше, чем любые пальцы, двигается вдоль, лаская, натягивая кожу и проходясь по уздечке. — Я… больше не могу… — выдыхает Ёхан. Тугая струя спермы вырывается наружу, сумасшедший оргазм сотрясает его с головы до ног, у него закладывает уши и темнеет перед глазами. От потока острейшего удовольствия он на какое-то время забывает дышать. Отдалённой частью сознания он догадывается, что Мефисто тоже излился в него, напоследок мощно войдя пару раз. Шкуры редких зверей и пушистые ковры мокрые от их пота, спермы и смазки. — Меня мучает лишь один вопрос, — подаёт голос Фауст, когда к ним обоим наконец возвращается способность соображать. — Почему мы не занялись этим в первый же день?! *** — Я не буду обманывать тебя. Ведь тебе известно, насколько просто мне сделать так, чтоб любой смертный сошёл бы от меня с ума. Но сейчас, посмотри, с ума схожу я. Хотя бы потому, что мне что-то хочется сделать. Это так дико, ведь обычно мне нет ни до чего дела. Однако теперь я хочу, чтобы ты вопил подо мной от восторга и упоения, чтобы в тебе закончилось семя. А потом бы я подождал немного, пока твои яйца набухнут и наполнятся соком, и снова выжал бы их досуха. Я подарю тебе чистейшее блаженство, и вовсе не из-за того, что ты попросишь об этом. Ты знаешь, почему я это делаю… Чувством, слепленным из боли и отчаяния, в своих вине и одиночестве не находящем ни спасения, ни избавления. Союз не находящих выхода из этого мира и его двуликой системы, и потому обречённых на вечные страдания и муки. Как существа вымершего вида, которых осталось всего двое во всей вселенной, наполненной миллиардами других, неподходящих существ. Они никогда не любили друг друга. Они были связаны одной неразрывной цепью. Проклятые души, которым не у кого просить прощения. Да они и не стали бы. *** Демон выполнил всё, что обещал. Он желал его, и они занимались любовью там, где только им вздумается, в самых неподходящих и экзотических местах, не видимые никем. Однажды они предавались бесстыдной страсти прямо посреди спальни Папы Римского. Старичок всполошился и долго не мог понять, откуда доносятся чувственные стоны и кто их издаёт. Его чуть удар не хватил, он в праведном гневе поднял всех слуг на ноги. Они, естественно, ничего не нашли, а любовники потешались, хихикали и услаждали друг друга у них под носом. А затем Папа обречённо вспомнил о давнишнем злом духе, что повадился периодически портить ему жизнь, и, вздохнув, отправился спать в другое крыло. *** — Сколько осталось его, Мефисто? — сегодня вечером он тих также, как и его собеседник. — Ты считал? Наутро огонь прогорает холодным отрезвляющим пеплом. Время — незаметная материя, струящийся шёлк, выпавший из сухих задумавшихся пальцев. Траурный поцелуй в висок: — Завтра, мой милый друг… Уже завтра. *** — Бьёт двенадцатый час, час расплаты. Пронеслось 24 года — мгновение ока. Знал бы я, просил бы большего, но глупо полагал, что это мне наскучит. — Не станешь ли ты каяться, Фауст, в последний момент, объявив себя малодушным трусом? — Нет, всё предрешено. Мне жалко не себя, мой верный спутник… Как он грустен и спокоен… Нет — они оба. Из щелей и углов лезут обитатели христианского ада, в рванине, в крови, с когтями и крюками, с обгорелыми обрубками на спинах; с кожей, покрытой сажей и язвами. Они хватают Ёхана и несут с собой, пачкая его в смоле и сере, но до поры не причиняя ему боли. Исчезает комната, под их ногами кипит лава и жаром дышат стены отверженного богом места. Мефистофель следует рядом безмолвной тенью, синий взор его не обращён на человека, он напряжённо смотрит лишь вперёд. Вот они и свита останавливаются у подножия трона тёмного владыки. Здесь жарко и душно, клубится облаком густой пар и красные отсвет покрывают всё, что видишь. Люцифер сидит на троне абсолютно голый. Перепончатые крылья небрежно закинуты на спинку, с неё спадают на пол. Острый клинышек бороды, изогнутые рога. Между ног его разлёгся гигантский, непомерной величины пенис и мошонка, долженствующие принадлежать скорее великану, чем ему. Гениталии по величине сравнимы со всем остальным его телом. Какого же невообразимого размера они станут, когда придут в возбуждение? — Все условия соблюдены, — говорит сатана. — Согласно заключённому и выполненному контракту, твоя душа, Ёхан Георг Фауст, отныне принадлежит мне. — Забирай, я не страшусь, — мужественно произносит грешник. И тут же прозрачно-голубоватая, эфирная субстанция покидает его тело, становится напротив, такой же формы и облика, что и он сам. Исторженный из оков плоти призрак Фауста. Рука дьявола неестественно удлиняется, чтобы взять его, из привидения превратить в красную куклу для утех чертей. Ёхан станет ей, когда его тело разорвут. Душа боится и жмётся к нему, а сам Фауст не ищет милосердия у бога, стиснув покрепче зубы. Также сжаты в тонкую струнку губы глядящего на него Мефистофеля. Волосатая, пепельная лапа собирается дотронуться, схватить, сдавить и вдруг промахивается. Кидается снова, и опять когти бессильно скребут по незримой преграде толщиною меньше волоса, покрывшую зажмурившуюся душу. — Что такое? — взрыкивает дьявол. — Разве не выполнен договор? Разве не грешил он хуже прочих? Мефистофель!!! — от его рёва можно оглохнуть. — Что происходит?! — Ты же видишь, что я тут не при чём, — со свойственным ему вежливым хладнокровием отвечает тот. — Ты обещал мне его душу! Я проучу тебя так, что ты полюбишь ад, в котором я не хлещу тебя плетью! Щёлкает кнут — звук расколовшейся скалы, след и грохочущий раскат гигантской молнии, расчертившей небо от горизонта до горизонта. Человек с ужасом и замиранием сердца ожидает, что наказание рассечёт провинившегося демона пополам, но, приоткрыв глаза, он видит, что Мефистофель невредим. Как стоял на месте, так и не шелохнулся, и удивлён этому не меньше прочих. — Мефистофель! — вновь гремит яростный голос чёрного архангела, только теперь в нём слышатся иные нотки. Изумлён сам? — Говорят, мы носим преисподнюю с собой, — негромко, заставляя затихнуть и прислушаться к себе, произносит демон. – Там, где мы — там и она. Мы не можем быть там, где кончается наше проклятое пекло, и нашей власти нет за его пределами. Видимо, я больше не в аду, Люцифер. Как и он. Мефистофель протягивает человеку алую ладонь, и Ёхан привычно вкладывает в неё свою. Несуразные и пугающие жители, работники геенны огненной отступают на шаг, образуя круг отчуждения. — Как это возможно? — уже не орёт сатана. — На вас нет печати прощения небес, и ангелов с трубами я тут не наблюдаю. — Adieu, — роняет демон, ничего не объясняя и прижимая к себе Фауста. Хлопают могучие крылья, и они уносятся отсюда, прочь от всего раскалённого и кроваво-красного, от доносящихся воплей боли, гогота и шкворчания. Они летят над водной гладью, солнечные лучи подчёркивают глубину неизведанных вод, серебрят спины рыб, сбивающихся в стаи. Воздух чист и приятен, контрастирует с запахами палёного мяса, волос и смолы, оставшихся позади. Они оба ещё не понимают в полной мере, что произошло, какая опасность миновала, какая непосильная ноша упала с плеч. Но скоро поймут. — Что теперь? — спрашивает Фауст. — Я едва отошёл от потрясения, а плоть моя уже горит, почувствовав твою близость и осознав, что ей не придётся погибать прямо сейчас. Краснокожий демон молчит, выбирая, что сказать. Мерно работают крылья. Наконец, он говорит: — Не знаю, как ты освободил меня от проклятия и тем самым освободил от проклятия самого себя. Но и благословления небес на нас нет. Ты вымолил и это? Мы не принадлежим никому. Два нейтральных существа на плоской, двусторонней, чёрно-белой планете, мы неподвластны и незаметны для них, если захотим этого. Я вижу иные миры, Фауст. Мои глаза видят путь туда. Мы полетим туда и забудем всё, что было раньше, как страшный сон. И… да — я тоже хочу трахнуть тебя, ни секунды не откладывая, однако крайне проблематично заняться любовью в воздухе. — Тогда нам срочно необходимо приземлиться. — Конечно, мой друг… Меня терзает лишь одна мысль: какому богу ты молился? У кого вымаливал наше прощение и спасение от всего на свете? — Честно? — усмехается Фауст. — Понятия не имею.