Умираем?..

Жечь гобелены — всякие, презирать бабочек — любых.

— Может быть? — Сэм был близок к истерике. — Может быть, Бобби? Часто призраки хитроумно плетут свои сети, да так, что кажется, что вот-вот всё распутаешь или уже распутал, но это просто чей-то дух забавляется с тобой, заставляя танцевать степ, пока он дёргает за свои ниточки и подчиняет себе жертву, судьбу и бабочек. Проклятые бабочки! Cэм ведь ещё тогда подумал, что что-то тут не так. Крыша старой церкви обвалилась местами и кое-где поникла, кусками досок свисая внутрь; безопасно было находится только в том месте, где должен располагаться алтарь: там-то крыша обвалилась ещё в тот самый день, когда церковь только отстроили. Она и погребла под собою троих — жениха, невесту и человека, венчавшего их в неосвящённой ещё церкви. На следующий день девушка должна была стать женой другого человека, и в этом и была причина спешки двоих влюблённых. В церкви было красиво. Так красиво, что просто дух захватывало. Даже Дин, от пят до макушки чуждый искусству, казалось, оценил, потому что пробормотал с недовольным восхищением, что лучше бы эти «строители» уделили внимание практической стороне конструкции, и тогда бы никому и не пришлось охотиться... За бабочками. Сэм отчётливо помнил, что Дин первый и именно в тот момент упомянул бабочек; он же и первый их заметил. Бабочки были нарисованные, усыпавшие платье на сером холсте с портретом девушки, которой давно нет. Их, бабочек, было много. А нарисовала их одна пара из тех, кому довелось встретиться с призраком священника в трагическую ночь на тридцатое августа и выжить. Братья сожгли всё, что нашли: и какое-то тряпьё под остатками обвалившейся крышки — никто не стал убирать их и отстраивать церковь, считалось, что она проклята; они сожгли и остатки алтаря, и какую-то деревянную чашу; не сожгли лишь костей, потому что, как выяснилось, кто-то позаботился об этом до них. Зато сожгли холст. Пламя пожирало каждую бабочку, и именно в тот момент и начало творится чёрт-те что. Священник-то уже упокоился, — ну, наверное, — а чёрт-те что и не думало прекращаться, и руки Сэма, их руки, которыми они сами, вдвоём бросили гобелен в огонь, усыпали мелкие пятна. Они были похожи на веснушки, не слишком тёмные, не очень заметные даже, но руки из-за них мёрзли, и Винчестер не мог перестать бояться, что по сосудам немеющих по временам пальцев холод этот доберётся до самого сердца, вытолкает против воли и естества всю живую кровь из его нутра и сделает и самого Сэма, и брата его пустым манекеном. Страх был иррациональный, а вот пятна вполне реальные. И пока Дин, первым скользнувший в душ, испытывал его терпение, он решил позвонить Бобби, и столько узнал новых синонимов слова «балбесы», что забеспокоился всерьёз. Раз — не следует впутываться в настолько сложные дела; священник и сам, скорее всего, был ведьмаком, а такие призраки хитрее, и нитей, которыми они опутывают тебя и запутывают, больше. Два — призрак мёртв, но проклятие его, перелетевшее на гобелен, живо. Три — раз выживали после встречи с ним только пары, пусть даже они и не были слишком искренни в своих чувствах, — значит, единственный способ проклятие снять — это притвориться, что так оно и есть сейчас. Четыре... У-Сэма-пере-хва-ты-вает-ды-ха-ние, ведь это про-сто-не-мы-сли-мо. И что тут прикажете делать, когда Дин... когда он... когда они... Дин! — И что? — Голосом сухим от сыпучего отчаяния проскрипел Сэм в трубку и закрыл глаза, лишь бы света белого не видеть. — Что? Ну, не знаю. Сделайте что-нибудь. Не маленький, Сэм, знаешь, что люди... — Бобби, до того успешно мешавший в тоне обеспокоенность, мнимое раздражение и смущение, замолк, как будто договаривать было выше его сил. — Нам... Мне его поцеловать? — осторожно сделал предложение Сэм. — Например, — с облегчением отозвался Сингер, ухватившись за возможность не озвучивать то, что и без того все поняли. — И тогда проклятие снимется? — Винчестер спрашивал будто и не про себя вовсе, придя к тому неустойчиво безразличному состоянию, когда удалось внушить себе смирение. — Ну да... — Неловкая пауза означала сейчас слишком многое, — может быть. Может быть. Может быть. Может быть, чёрт его дери! Он не желал сейчас слушать ни утешений, ни увещеваний, ни наставлений. Сотовый он бросил в стену и рухнул на кровать. За стеной шуршала и шипела вода. На потолке были пятна. На руках были пятна, и на душе его тоже были пятна. Пальцы снова начали неметь и ныть. Сэм засмеялся. Сперва неуверенно, будто и сам испугался звука своего голоса, а потом в полную силу, уверенно, громко, давясь этим смехом, как своими мыслями. Всё шло крахом, а он лежал и гомерически хохотал, сотрясаясь то ли от этого смеха, то ли от переполнявших эмоций. Бабочки! Он не мог объяснить, но знал отчётливо — всё из-за каких-то дурацких... — Сэм! Сэм, ты чего? Дин стоял возле кровати, недоумевая. Винчестер-младший сел. — Ни-че-го, — отчеканил он с безумным выражением лица, вскочил и ломанулся в ванную неуклюже, умудрившись запнуться по дороге в каких-то несколько шагов. Оказавшись в коробке светлого кафеля и бело-синеватого света, он запер дверь, включил воду и в каком-то первобытном ужасе забился в угол между раковиной и стеной; Винчестер обхватил руками колени и подумал, что последние минут десять он походит на живую иллюстрацию для пособия юного психиатра. «Буйнопомешанный» гласила бы подпись под его фотографией, и гласила бы это она совершенно справедливо. Сэм стоял под холодными струями, мечтая смыть с себя проклятие, истерику и всё то, что заставляло Дина — он знал — упиваться одним только присутствием младшего брата. Это было довольно жутко, но оставить его Сэм больше не мог. Никакие предпринимаемые попытки не увенчались успехом, что бы брат ни натворил, и казнить его за то, какой он есть, не поднимались руки. Только вот Сэм всё равно не понимал. Ну что в нём такого? Должно же быть нечто совершенно уникальное, чтобы вызывать подобные чувства, чтобы заставлять Дина постоянно строить себе какие-то рамки и ломать их же. Без всего этого и сейчас было бы проще. Да, конечно, проще — отмучились бы и забыли. Хотя нет. Не забыли бы, не забыли бы никогда. Да и не забудут. Ему было страшно. Под слоем одежды, кожи и плоти таилось нечто, что он ни перед кем и никогда не желал обнажать, то самое, что сейчас могло бы стать панацеей. Если бы только оно не тлело еле-еле, на одном единственном соображении, что хранить что-то хрупкое, живое и трепещущее может только Дин — смело, сильно, крепко, по-своему. Ещё было тепло. Особенное тепло старшего брата окутывало с ног до головы в детстве, а сейчас, наверно, оно стало на пару ноток виски терпче и на пару градусов горячее, с привкусом стали, но в общем и целом — всё ещё такое же. Дин влюблён в него, и Сэм это знает. Старший брат влюблён холодно и жёстко, до сбитых в кровь костяшек пальцев; влюблён лет с двадцати, а может, и с девятнадцати, а может, так было всегда. Но только это сейчас неважно. Сейчас, если по правде, вообще ничего не важно, ведь он даже не мог осмыслить, чего боится больше. Может быть, проклятия. А может быть, и пути избавления от него. А может быть, Дина. А ещё может быть, боится догадаться о чём-то очень значимом, завалившемся куда-то в тёмный угол чердака его головы. Когда он вышел из ванной, Дин стоял к нему спиной возле окна, и даже не обернулся, когда брат хлопнул дверью. В вытянутой руке, словно ядовитую змею, он сжимал свой сотовый. Видимо, и сам недавно говорил с Сингером. — Бобби сказал, что времени у нас — примерно до рассвета. Голос его преобразился, стал ещё более промёрзшим. Это было совсем не то, что Сэм от брата ждал. Такого же загнанно мечущегося поведения, может, даже небольшого погрома, злости на судьбу и себя в первую очередь, но не ледяного спокойствия, не в его это было стиле. Сэм лёг. Дин... он тоже. Он обессилено рухнул на свою кровать, накрытую непроницаемым куполом усталости, и взглядом начал терроризировать потолок. Младший Винчестер не смел отвернуть головы, обращённой в сторону старшего. В принципе — Сэм уже совсем не удивился, допустив такую мысль — он готов умереть, если брат готов. — Может быть, не будем? — попросил он с умоляющими нотками в голосе. Больше всего это походило на детское клянченье. Так он много-много лет назад холодными утрами упрашивал Дина не гнать его в школу. — Нет, — ответил старший Винчестер потолку глухо и сурово. Совсем как тогда. — Я не могу допустить, чтобы ты... — О, ну не заводи старую песню, — раздражённо оборвал его Сэм. Старший брат ведь всё это совсем по-другому воспринимает, и никак не может понять, хотя, конечно, и ему хочется поскорее забыться. — Ты не можешь без меня, я это усвоил. — Молчание и резкий выдох. Младший прекрасно помнил, каким предстал Дин, когда он вернулся, и лишнего напоминания не требовалось. — Но тебе же не придётся быть без меня. Мы умрём оба. Ни один мускул не дрогнул на лице старшего брата. Всё так же, как в самом начале: Дин в потолок уставился, Сэм — на Дина. Последний явно соображает, как бы высказать вслух то, что у него на уме. Холодно. Пальцы немеют. Он сглотнул. — Ты скорее готов умереть, чем ещё раз?.. — севшим голосом поинтересовался Дин. Так вот оно что! Вот, что это всё означает. — Я не... — Сэм запнулся на полуслове и в миг, равный одному большому взрыву, вселенная в его голове начала расширяться стремительным пониманием одной простой фразы. Никогда ему не было противно от этого. Он даже никогда не называл этого слова. Никогда не было смешно, грустно, он не был удивлён... Вернее, был. В тот самый миг четвёртого июля (хотя, наверное, было уже почти пятое), когда Дин коснулся его своей тайной и впился поцелуем, Сэм не мог не быть удивлён. И на какой-то момент — это было, пусть он только потом вспомнил — он ответил. Потом его трясло. Он отчётливо помнил то состояние — чем-то напоминающее теперешнее, и в то же время совершенно иное; это — леденящее, то — бросающее то в жар, то в холод, но и то и другое приводили в оцепенение. А потом Сэм сбежал. Что ж, в конце концов, загадка оказалась элементарно проста. — Я боюсь. Он в кои-то веки был спокоен. — Чего? Он не знал, чего такого сказал в тот момент, но именно это заставило Дина предпринять хоть что-нибудь. Он не просто повернулся — он сел на кровати, устремив на брата взгляд, который иногда мог стать слишком пронизывающим. Но того самого и он был увидеть не в силах. Сэм ведь и сам не знал толком; снова — есть что-то хрупкое, такое тёплое и трепещущее, которое держать трудно, но никому нельзя передавать. Разобьют, порвут и застудят. — Дин, я не смогу... с тобой что-нибудь сделать, — честно сознался Сэм. Не осмелится. — И я не знаю, что я... что мы... Что? Ему даже было не столько неловко, сколько путались мысли в его голове. Как ни старался, он не мог собрать по кусочкам осознание чего-то космически важного, и оно дразнило и выводило его, как слово, которое вертится у тебя на языке, но ты никак не можешь его поймать. Сэм продолжал упрямо вглядываться в черты лица старшего брата, а тот... Тот встал. Спокойный и какой-то безучастный, с враз опустевшими глазами. Сэм попытался понять, что же это значит, и что теперь Дин намеревается делать, и, пожалуй, эти размышления на какой-то момент оторвали его от реальности, увлекли даже слишком; по крайней мере то, что Дин сидит у него на бёдрах, а он сам — под ним, Сэм осознал только постфактум, не сводя взгляда с каменно уверенного лица старшего брата. — Ну что, — начал он, и Сэм по одной только интонации понял, что это будет последний вопрос, — умираем? Он ответил, закрывая глаза на выдохе. — Живём. Дин целовал медленно. Коротко отрывался и снова припадал к губам, и снова, и снова. Сэм бы, наверно, уже и вовсе растаял, как мороженное под опаляющими лучами летнего солнца, если бы не напрягшиеся от пальцев до самых плеч жилы. Проклятие пока не отпускало. Поцелуи бабочками прошлись от лба до шеи, всё дальше и дальше, пока широко не распахнулись его глаза и границы мироощущения. Он не мог видеть, зато прекрасно чувствовал, как Дин опустил голову низко около его пояса и сделал по два прерывистых вдоха и тёплых выдоха. Винчестер-старший большим пальцем подцепил крохотную собачку молнии и дёрнул вниз; просунув ладонь за ткань — по коже так и побежали мурашки — он спустил её вниз. Дин окинул взглядом проницательных глаз Сэма всего, пока тот старательно избегал искушения самому на него посмотреть. Глаза его бегали то вправо, то влево, и он беспомощно ждал, когда брат скажет хоть что-нибудь. Но он не сказал. Дин вёл по члену языком. Весь страх сразу куда-то улетучился, и стало просто невыносимо жарко, пока он невыносимо остро чувствовал каждую клеточку своего тела. Сэм теперь верил, что Дин готов для него на всё. Совсем-совсем на всё. А вот злиться больше ни на кого не хотелось. Он успел подумать ещё что-то, прежде чем окончательно потонуть в коктейле из эмоций и ощущений; он извивался и длинными пальцами хватался за простыни; пятна жгли, но этого почти не чувствовалось за всем прочим. Только одно нужно было сделать, чтобы довершить это, и он изо всех сил пытался вспомнить, что именно. Потом — догадался. — Ди-и-ин! — В первый раз это показалось почти богохульством, пусть и тихим, не слышным почти. — Дин! — Во второй раз и вовсе... Он уже больше ничем не смог бы себя удивить. — Дин. К третьему разу он и вовсе забыл, что думал по этому поводу, и, пожалуй, был готов гореть в Аду, а потом уже просто пошло выхрипывать себя всего в воздух, ставший вдруг жидким. Когда Сэм вернулся в себя, когда он осознал, он только и смог, что глянуть на руки — пятна, и правда, исчезли — и сесть на кровати, сгорбившись, притянув к себе колени, но всё-таки сесть. Голоса оставалось только на одно-единственное, почти невесомое: — Дин... — Спи, — строго (и снова, как в детстве) отрезал брат, вставая на ноги совсем крепко по сравнению с младшим, и будто возвышаясь над всем океаном положенных ему эмоций. Наконец, усмехнулся. — Утром впечатлениями поделишься. Сэм только резко, с последним усилием фыркнул. А ведь почти уже начало казаться, что это и не Дин вовсе; но он сам всё расставил обратно по своим местам. Брат щёлкнул выключателем и удалился в ванную; полоска белого света, просачивающегося из-за двери, стала единственным его источником. Приведя себя в порядок — весьма относительный — Сэм тяжело откинулся на мягкие подушки. Под шум воды в сменяющей оттенки темноте он уснул практически мгновенно. Утро застало Сэма врасплох. Пробуждение было одним из тех, что встряхивают тебя, будто ты проехался по кочке на полной скорости, резко вырывают из тёплых объятий сна и бросают в холодную стену сознания. Не желая медлить с этим, он встал и быстро оделся. Кровать Дина была идеально заправлена, а сам старший Винчестер снова торчал в ванной, будто и не выходил оттуда всю ночь. Сэм прошёл к приоткрытой двери и прислонился к косяку. Старший брат обратил на это внимание практически мгновенно. — Чего? — без голоса, на одном только хрипе спросил Дин, смотря на младшего через серебристо-чистую гладь зеркала. Тот пожал плечами. В голове в причудливом калейдоскопе перемешались вопросы, пятна, волнения и бабочки. — Почему ты это сделал? — Вернее, «почему ты сделал именно это». Это мучило его. Ни единой эмоции, ни злости, ни сожаления — вчерашнего Дина будто отлили из холодной стали, и он будто сразу знал, что и как сделать, чтобы хотя бы попытаться приравнять всё к нолю. Чтобы оно не пульсировало так жестоко в памяти. — А что я должен был сделать? — Он в остром, как кинжал, раздражении отвёл взгляд и закрутил ручки крана. — Я... не знаю. Было тихо-тихо, и тишина эта была ломкая, как тоненькая корка льда на лужах ранней весной, а старший брат (Сэм видел) отворачивался и старался больше в его глаза не смотреть; по плотно сомкнутым губам, по сурово сдвинутым бровям читалась тоскливая безнадёжность. Будто из жизни вообще нет никакого выхода. Циклическое мучение в квадрате. — Думаешь, мне не следовало этого делать? Сэм не был уверен, ждут ли от него ответа. — Нет, следовало, — механически согласился он. — И у нас всё в порядке. — Это и вовсе больше походило на утверждение. Сэм поднял глаза, и взгляды наконец соприкоснулись, изнывая от желания взорваться снопом неистовых искр, и желание это только нарастало. — Ты в порядке? — Да. — Сухо и жёстко. — А ты? — Да. — Хорошо, — закрыл тему Дин и вышел. Искры рассыпались и потухли, так и не разозлившись миллионами миллионов жидких огненных капель. А этого так хотелось. Это так было ему нужно. То самое «хорошо» придушило и искры, и огни, и бабочек. Всё в порядке. Всё между ними хорошо, он сам так сказал, и брат сам с этим согласился. Всё здесь, всё в них, и уж в этот-то раз никто ни в чём не виноват, а Дина нужно просто поблагодарить за решение. Двадцать семь на двадцать семь — здание из серого кирпича, в котором уместилась забегаловка, одна из того множества, что в памяти Винчестера уже слились в единую череду столов, официантов, еды свежей и не слишком, премерзкой и съедобной, которую можно прожевать, проглотить и уйти, забив голову новыми мыслями, уже совсем с голодом не связанными. Но сейчас Сэму было не до голода. Он вертел головой, словно весь мир ему был в новинку, и сопровождал это железным молчанием. Дин сидел вальяжно, откинувшись на стуле, положив голень на колено и отгородившись от любых попыток коммуникации с ним широко развёрнутой газетой. Винчестера-младшего ещё что-то напрягало. На фоне вчерашней обледенелой дрожи в руках, под печатью переживаний и над уже прошедшим, но оставившим свои следы страхом это новое казалось совсем незначительным, но он не мог определить источник этого беспокойного состояния. Такое чувство, что кто-то за ним наблюдает. Он уже готов был смириться с тем, что охотничье чутьё уже прошло многим известный путь до необратимой паранойи, но потом вдруг понял, в чём тут дело. Милая девочка, собранная из юбочек, нежно-розовой помады, Beatles и её неполных девятнадцати лет порхала от столика к столику — бабочка с русыми кудрями и прозрачно светлыми глазами, которой он приглянулся, приглянулся так сильно, что она залилась румянцем, когда Винчестер, наконец, обратил на неё внимание. Это было, пожалуй, лестно. Всё внимание обычно доставалось Дину — он приглашённая звезда этого шоу, и Сэм не стал бы спорить, если бы кто-нибудь сказал, что в лице старшего брата нет ни единого изъяна. Но девчонка его не замечала совсем. В суетливом танце она кружилась вокруг столиков, то и дело бросая на Винчестера-младшего робкие взгляды и будто не видя в помещении больше ни одного посетителя. Он рассеянно ей улыбнулся. Она в ответ просияла. Легко, будто и правда у неё были крылья, девушка пробежала (пролетела) мимо их столика в какую-то служебную дверь; вероятно, она вела на кухню. Проводил её только лишённый любопытства взгляд Сэма. Минут пять, семь, — девушка вернулась снова, уже с подносом. — За счёт заведения. — Очаровательно улыбнувшись, она поставила на их стол тарелку с пирожным, а потом, видимо, решившись наконец, добавила: — Если оно будет вкусное — спроси у того парня за стойкой номер Мэлани. — Обязательно, — блямс! Сэм, только-только успевший адресовать девушке улыбку скорее вежливую, чем заинтересованную, резко изменился в лице от неожиданности. Это Дин, неловко сменив верхнюю ногу, со всей дури врезал коленом по столешнице снизу. — Извините, — прогудел он, приспустив газету лишь на мгновение, чтобы выразительно посмотреть на Мэлани. Та, кажется, смутилась. Во всяком случае, легонько коснувшись руки младшего Винчестера, она поспешно удалилась, чтобы заняться другими посетителями. Сэм не посмотрел ей вслед. — Ты чего? Дин отложил, наконец, свою дурацкую газету — всё равно ничего в ней нет — и глянул на Сэма упрямо, выставив вперёд нижнюю челюсть. — А чего ты? Мне казалось, что кадрить девочек — больше моя прерогатива. — Ты либо неправильно понимаешь значение слова «прерогатива», либо только что наложил на меня ограничения в правах, — спокойно парировал Сэм. Брат сощурился. — Ты понял, что я имею в виду. — Ну да. А ты имеешь что-то против? — Он вопросительно поднял бровь, благодаря бога (его ли?) за то, что пока самообладание его не покидало. А вот Дина, похоже, начинало оставлять. — Не... нет, не имею, — он беззвучно усмехнулся, глядя в стол, ничем не напоминая вчерашнего себя, — только по-моему, ей лет шестнадцать. — По-моему — тоже. — Сэм схватил чайную ложку, и отправил кусочек шоколадного бисквита в рот, — но зато пирожное бесплатное. А ты всё равно на меня зол. — Я не зол на тебя, — это со вздохом, — я на себя зол, — снова берясь за газету. — За что? — Сэм понизил голос, потому что ему показалось, что он снова напал на след того непонятного, что выводило его вчерашней ночью. — А не всё ли равно? Я всегда на себя зол. — Произнёс и без того негромко, а потом добавил ещё тише, — ты знаешь, за что. Ему не требовалось ни секунды промедления, чтобы сказать ещё кое-что, но младшему Винчестеру показалось, что он уловил тот незримый переход, тот момент, когда он из ледяных оков бросился в пламя. — Сэм, если ты хочешь... Я могу уйти. — Можешь? — Взгляд исподлобья всегда пронзает навылет, и Сэм это знал; старший запустил обе пятерни в волосы, а голову запрокинул. — Нет. Нет, не могу, Сэм, — повторил он уверенней и громче. — Но ты говорил... — Не нужно, — подтвердил Сэм, забирая себе газету и отрывая уголок одной из щедро пропитанных тёмной краской страниц с непонятной ему самому целью. Катастрофически не хватало чего-то, чем можно было бы занять своё видимое внимание. В кармане отыскалась зажигалка. — И что теперь? — Дин заворожённо наблюдал за его будто бы совсем не надуманными действиями. — Что будем делать? Сэм пожал плечами, уверенно щёлкая зажигалкой — искра, правда, подчинилась не сразу, сперва царапнув воздух; кусок газеты, зажатый одними большим и указательным пальцами, занялся вроде бы легко, но так же быстро язык пламени стал тонким кольцом тления. — Будем, как обычно, выбирать не те пути решения, — с уверенностью в завтрашнем дне заявил Сэм, деловито и аккуратно укладывая остатки крошащейся в пепел бумаги в свою чашку, — гобелены жечь всякие... И презирать бабочек — любых.