Отголоски прошлого

      Стоит ли говорить, что все началось с прохладного ветерка и закончилось им же, легким шепотом травы и печальным вальсом облаков? Вечерами, лежа на матрасе вдвое старше меня, кажется, что начало всего того, что сейчас есть, лежит еще в середине недалекого детства, времени маленьких надежд и большого рвения повзрослеть, укутавшись в одеяло, невольно ловишь себя на мысли, а что если бы все случилось иначе? Что если бы он все еще был жив, как мои воспоминания о нем.       В тот год выдалось самое жаркое лето на моей памяти, в тот год были самые красные зори, тот год я провела все три знойных месяца вместе с Ним у бабушки в душной деревне. Каждый день был похож на прошлый, недели сливались друг с другом, и мольбы о скором возвращении домой были столь частыми, что мать не вытерпела и вместо месяца общества кур, закатов и прохлад местной речки, я подписала мнимый договор на весь сезон вдали от друзей, матери с отцом, одноклассников. О, каким горем мне казалось это тогда, как жалела себя я каждодневно.       Был четверг и солнце поднялось так высоко, что слепило каждого прохожего,даже старого слепого кота, возраст которого никто не знал. Высокие редкие дубы спасали нас тенью, но самое настоящее благоговение приносило погружение в воду близкого водоема, если ночь выдавалась свежей, холодной, то чуть светало, как Алан и я вскакивали с душных простыней и бежали туда, гнались, дабы окунуться быстрей соседских мальчишек и всех- всех других. В такие редкие моменты, когда вода не была по ощущениям горячим парным молоком, а веяла чудесной свежестью и малой мерзлотой, то было истинное счастье испытать это, пока она не поддавалась власти, палящего солнца.        Утро четверга, нельзя было бы охарактеризовать никаким необычным событием, ни более терпимой погодой, что было бы свойственно концу августа, но ни малейшего похолодания не чувствовалось, ложью было бы и утверждение приятного расположения к общению бабушки, которая целыми днями крутилась в саду, лелея, засохшие цветы, да и ворчала на нас с братом. Но оставался лишь день до отъезда, что несомненно давало веру в будущее. За завтраком собрались все кроме мамы, что не пожелала приехать забрать нас, ибо «дел было слишком много», сильно пожалела она потом, что не приехала сама тогда за нами и много проблем принесла глубоким разочарованием в жизни.За обеденным столом я, отец и Алан пытались вести беседу пока бабушка, настойчиво отвоевав право у дедушки самостоятельно разложить каждому завтрак, слишком вежливо с ее стороны раскладывала по тарелкам гренки и наливала в узорчатые чашки апельсиновый сок. — Давайте напоследок, сходим на речку? Ух, давно я тут не был, а так ничего и не изменилось…- добродушно, с нотками ностальгии в голосе предложил папа. — Да! Пошли! Пошли! — воскликнул Алан. Ослепительная улыбка, яркий блеск глаз моего брата просто зачаровали меня. Ни разу бы не подумала, что пятилетний мальчик может так радоваться речке, в которой купались мы едва не ежедневно. Ну что поделать? Пришлось согласиться. — Ну ладно, но мы же на чуть-чуть? — Естественно.       Через дряхлую деревянную дверь он выскочил и я за ним, почти ничего не съев, со скрипом стульев и легкой усмешкой из-за стола поднялся грубоватый на вид мужчина, с черными как смоль волосами. Твердым шагом направился вслед за нами.       На всю знойную августовскую поляну по которой мы бежали на перегонки раздавался раскатистый смех мальчика, такого счастливого, такого беззаботного. Пыхтя, я бежала, но не могла догнать, без грамма усталости, но все мое упорство не могло победить некую силу, двигающую Алана все дальше и дальше от меня, наверное, — это жизнь, жизнь текла ручьем по венам его в тот момент, била ключом и отдавала в виски, отдавала в каждую частичку тела и возвращалась утроенной. — Я ПЕРВЫЙ! СЛЫШАЛА КЭСС? Я ПЕРВЫЙ! — ПАП, ПАПААА, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ? — в даль прокричал Алан отцу, который в ответ махнул головой. — Я ИСКУПАЮСЬ? ПАПА, МОЖНО Я ПОЙДУ ПОКУПАЮСЬ?        В ответ очередной молчаливый кивок с радушной улыбкой. Силуэт мужчины был еще далек от озера, он шел медленно, наслаждаясь каждым дуновением ветра, каждой букашкой, пролетавшей над ним, заглядывался на просторы, словно даже и не замечая, зудящей жары. Как только Алан уже начал заходить в воду, я быстро сменила бег на шаг, решила стать безмолвным наблюдателем картины. Маленький белобрысый мальчик, очень медленно двигался в глубину, кожа его стала гусиной от холода и, казалось, даже белокурые волосики поднимались выше к солнцу, к теплу, в такт с дыханием. Но Алан улыбался во все загорелое лицо, а веснушки, которые появились только в начале этого месяца — сияли. Зеленые глаза отдавали кошачьей желтизной и смешивались в танце с травяным, они смотрели на небо, мальчик, раскинув руки начал прыгать, плескаться, словно говоря холоду, что ему все равно, но тут он споткнулся о свою ногу и плюхнулся прямо в воду, посинев от «свежести» воды, он вскочил и втянул в себя живот, задержав дыхание, и только от холода теперь начал прыгать, ребра торчали наружу, послышался, смеющийся мужской возглас: — НУ ЧТО? Не так тепло, как ты жаловался утром! Мальчик обиженно взглянул на  отца, опустил взор и улыбнулся, обнажая маленькие детские ямочки на розовеньких щеках. — НЕТ, ПАПОЧКА, НЕТ. ВОДА, КАК ПАРНОЕ МОЛОКО! — со взрывом хохота нырнул с разбегу в воду и поплыл. Через уже зеленоватую воду, но были видны его умелые движения, а чем еще было заниматься 3 месяца летом около речки? Конечно, учиться плавать! — Эй, смотри, как поплыл, как поплыл! — с восхищением, как мне показалось, воскликнул отец.       Мы встретились с папой около камышей, проглядывавших возле берега. Он выступал в роли комментатора: — Смотри, воздуха там у нет совсем, небось. Небось, совсем уже не осталось. — Ты учила его? Молодец.       Я ограничилась одним одобрительным кивком. Все вокруг продолжало цвести словно в мае, листья поблескивали на солнце, за деревом лежала собака нашего соседа, блики отдавались по воде, создавая, мерцающую сказку, укутанную спокойствием и равновесием. Мы с отцом присели в тени под молодым ясенем и наслаждались так долго, насколько позволяла нам судьба, слишком долго. Я оглядела поверхность воды в поисках брата, поскольку нам пора уже было собираться. Я не увидела его. Сердце застучало быстрее. Резко подтолкнула отца в бок: — Где он? Ты видишь его? Видишь?       Он медленно перевел взгляд на речку, каждый раз останавливая его, чтобы подметить еще одну частичку этого мира, но пелена воды была не тронута. Его не было.ЕГО НЕ БЫЛО. Глаза ужаснулись. Неужели он так сильно залюбовался просторами, что забыл про сына. Сколько он потерял времени? Сколько? 20 минут? 30? Отец помчался на другой край берега, чтобы осмотреть, что было за камышами, но его там не оказалось. Я бросилась в воду, пробежала по всей близкой стороне, пока вода не стала по бедро: -АЛ, ААЛ -АААЛ — АЛАН, — басом закричал папа. В ответ была тишина.       Отец сорвал с себя рубашку, кинул на песок ботинки и нырнул с холодными брызгами в воду. Прошло несколько мучительных секунд. Всплеск. Голова мужчины завертелась в разные стороны.       Ужас исказил взгляд его, он ринулся к камышам, к тем самым на которые мы созерцали, пока Алану нужна была помощь, он кинулся туда, за мгновенье очутился на месте и замер. Замер не дыша, не двигаясь и не моргая. Поднял тело и я узнала в нем брата, моего брата, АЛА, С КЕМ НЕ ТАК ДАВНО МЫ БЕЖАЛИ ПО СВЕТЛОЙ ПОЛЯНЕ. -ВЫНОСИ ЕГО, ОН ЖЕ ЖИВ, ОН ЖЕ ЖИВ. БЫСТРЕЙ. ПАПА. ПРОШУ. БЫСТРЕЙ.       Отец также медленно шлюпал по воде, достиг нетронутого берега и положил туда маленького мальчика, в чьи белокурые кудряшки впуталась водоросль. Внезапно все просто пропало, этот момент я помню хуже всего, все помутнело. Папа возможно пытался его спасти, тщетно делал искусственное дыхание или массаж сердца, или уже тогда горевал у него на груди. Не знаю. Но глаза брата были закрыты, а нижняя губа приоткрыта. Все происходило так медленно, словно  фильм поставили скорость на минимум. Словно все это происходит не со мной. Не с моим Аланом. Я хотела подбежать, обнять его, ухватить за плечи и он вновь бы улыбнулся, выступили бы ямочки на мокреньких щечках, а желтые, янтарные глаза бы извинились. Но он продолжал лежать так же смирно, как лежал и в гробу. Подошла, я убрала маленькую кудряшку выпавшую ему на лоб, вытянула водоросль…. Как странно да? Что ты родился с криком, но умер с мутной водой в легких без возможности издать какой-либо звук. Ты жил со смехом, а сейчас, посиневшие губы молчат. Я приподняла маленькое бездыханное тело, уложила к себе на колени и осыпала поцелуями каждую веснушку.       Отец встал и стоял не в силах пошевелиться. Начал подходить опомнившийся народ, но это уже не требовалось, ничего не требовалось. Отец стоял так же, как и стоял на похоронах, Алан лежал так же, а я не верила в это, не верила, что мой маленький мальчик, мой милый братик, побывший на свете без месяца шесть лет больше не увидит ни солнце, ни маму, ни папу, а я навечно лишилась его солнечной улыбки.       Вы когда-нибудь взяли бы на себя ношу, осмелились бы сказать женщине о смерти ее сына? Видели ли вы когда-нибудь, искаженное горем лицо матери, оговаривавшей все нюансы перевозки бездыханного тела маленького мальчика из далекой деревни в родной город? А вечную боль в недавно теплых и любящих глазах?       На похоронах было тихо и лишь изредка эхом относились всхлипывания мамы. Мы с отцом ни видом, ни самочувствием не могли отличиться в тот момент от Алана. Ох, Ал… Каким красивым мальчиком он был, сколько жизни текло в нем, сколько любви…В маленьком костюме, сшитом на заказ специально на будущее шестилетие, мирно лежал мой маленький братик, мой маленький братик… Я не могла выдавить из себя ни слезинки, а внутри было слишком пусто и одиноко, как  хотелось оказаться вместе с ним, прилечь в тесном маленьком гробу цвета красного дерева и не отходить, не шевелиться, быть с ним больше чем вечно…Но я жива, жива, не странно ли? Почему судьба повернулась неудачной стороной к тому, кто на свете лишь пять, пять жалких лет. Мне было двенадцать. Вы когда — нибудь ощущали, повисший на ваших мыслях, на вашей душе, на вашем, будто остановившемся сердце, груз, неподъемный и такой необъятный, который все тянет и тянет к низам сознания, заставляя поглощать самого себя изнутри, пережевывая каждую частичку? Мне было двенадцать, что в два с четвертью раза больше лет, отданных ему. Двенадцать.       Это было самое жаркое лето, оно заворачивало тебя в объятия изнурения и вечного загара. Это было Его шестое лето. Это было Его последнее лето.