Louder Than Words

Человеческое имя — Хонда Кику, но так его вообще мало кто называл. Невысокий, худощавый брюнет с темно-карими глазами. Япония. Страна Восходящего Солнца. Страна, чья история насчитывала уже долгие-долгие века… Страна, чья история — безграничное, нескончаемое одиночество. Я п о н и я. Х о н д а.  К и к у. Несмотря на то, что выглядит он молодо, на самом деле это не так. Иногда Кику склонен вести себя как старик и быть нелюдимым затворником. Впрочем, это и понятно: он ведь провел в изоляции более двухсот лет, общаясь в это время лишь с ним, Тимом. Он тихий, скромный, трудолюбивый, очень любопытный, пусть и пытается скрывать это, но… Возможно, Тим просто уже знает его слишком хорошо. Кику интересно учиться чему-либо новому у других стран, только вот… Де Вард до сих пор не знает: чему именно Хонда научился у него самого, Страны Тюльпанов? Ну да и неважно. Они уже просто слишком давно не виделись, и поэтому — только поэтому — сердце забилось немного, самую малость быстрее, когда Тим открыл деревянные раздвижные двери и увидел сидящего на крыльце Кику, вокруг которого, как заколдованные, кружились светло-розовые лепестки сакуры. «Красиво…» — Здравствуй, Япония. — Добрый день, Нидерланды… сан. Япония не выглядел удивленным, будто… будто последнее — очень долгое время — только и делал, что ждал его прихода, чтобы вместе, как когда-то давным-давно, выпить саке, любуясь дивным цветением вишни. Не такая уж и плохая идея. Тем более, сейчас здесь было красиво настолько, что невольно перехватывало дыхание. Оставалось только понять, чем именно ему теперь любоваться: то ли садом, то ли вишней, то ли какой-то мягкой улыбке на глубине тёмных глаз собеседника. Нидерланды выбрал вишню. И саке. — Созерцать этот мир и не просить от него большего — не так уж и плохо, да? — спросил вдруг Кику, и Тим усмехнулся: — Особенно, когда с лепестков цветущей вишни ещё не успели испариться последние капли минувшего дождя. — А ты всё смеешься… Не попал под дождь, кстати? — Совсем немного намочил пиджак. — Взял бы лучше с собой зонтик, — покачал головой Хонда. — Знаешь же, что у меня в это время постоянные дожди. — Да, знал, только… забыл. Почему-то. — Вот как? — Ну, а с кем не бывает-то? Хех! — Действительно. Не бывает — с друзьями, которые видятся чаще, чем раз в… И правда, сколько они уже не виделись друг с другом? Полгода? Год? Десятилетие? Десятилетия?.. Нидерланды уже и забыл, какими освежающе-тоскливыми здесь бывают дожди. З а б ы л. Они, в самом деле, не виделись — слишком — давно. — Ты — и без формы! — сев рядом, объявил Тим, и Хонда до краев наполнил две чарки саке, с молчаливого согласия незваного гостя. — Непривычно это как-то. Как знал, что сегодня ему не придется пить в одиночестве. Как знал… — А сам-то? — встречным вопросом ответил Кику, и мужчина заливисто расхохотался: — Да у меня и нет ничего постоянного, кроме этого-то шарфа! — и для наглядности провел рукой по обмотанному вокруг горла сине-белому шарфу. А потом, задумавшись, потянулся к оставленной в кармане трубке. — Ты ведь не против? «Не против, что я снова при тебе закурю? Как раньше…» — Мне без разницы, — пожал плечами Кику. — Кури, если хочешь. — Как скажешь. Разумеется, Тим за, он всегда тянулся к мундштуку — при каждом удобном случае. А Япония и не заметил, как по его собственным губам пробежала невольная, едва уловимая улыбка: он и не думал, что эта давняя привычка почти-друга вызовет в его душе такую волну теплой ностальгии. Тим де Вард. Королевство Нидерланды, старший брат Бельгии и Люксембурга, с которыми сам Япония поддерживал довольно-таки поверхностное общение. Блондин с зелеными — мятно-травяными — глазами. У него короткие колючие волосы, и Кику сам не знал, почему до сих пор помнил об этом. А еще его с самого начала их знакомства забавляла привычка Тима зачесывать волосы вверх и каждый раз оставлять бакенбарды. Что в них вообще хорошего? Япония покосился на собеседника: мускулистый, сильный, почти одного роста с Германией, но… Ощущения от его присутствия — совсем другие. Более спокойные, более невольные, более сложные и не поддающиеся ни описанию, ни объяснению. А ещё Кику мог бы даже назвать Тима красивым. Наверное: небольшой вертикальный шрам на лбу его совсем не портил. И Тим — действительно — постоянно носит с собой этот сине-белый полосатый шарф. — Почему ты… пришёл сегодня? — наконец спросил Япония, и на этот раз уже Нидерланды не знал, как оправдаться. Поэтому просто качнул головой, рвано усмехнувшись, и сказал: — Потому что услышал, что у тебя снова цветёт вишня. Самый правдивый и самый нелепый ответ, но… Ещё во времена изоляции Японии Тим обожал любоваться цветением сакуры вместе с Кику. Просто привычка, не более того. — Вот как? — Ага. — Гм… И просто (да нет, совсем непросто, но…) Тим иногда бывал даже чересчур постоянен в своих привычках. — Мне тебя не хватало. Немного. — Немного? — Да. — Мне тебя тоже. Совсем чуть-чуть. — Значит, в этом мы с тобой похожи! Япония хотел было сказать, что не только в этом, они вообще похожи гораздо больше, чем кажется Нидерландам, но промолчал. И ему тоже — в самом деле, немного — не хватало Тима. Чуть-чуть. После «открытия» (а ведь когда-то именно он, Тим, настаивал на том, чтобы прекратить это добровольное заточение, а Кику всё никак не желал соглашаться и только сильнее закручивался в одеяло, будто спасаясь так от всего окружающего мира) страны в жизни Хонды появилось много других, новых и странных людей, которые, в итоге, заполнили его жизнь, насытили её красками. Теперь эти люди — эти страны, Германия с Италией, Англия, Америка… — стали важной частью его жизни, но, пожалуй, самым странным, самым ярким, самым невозможным и самым близким для него по-прежнему оставался Тим де Вард, королевство Нидерланды. Абсолютно невозможная личность, по мнению самого Хонды. Нидерланды — отличный стратег, пусть и не думает в большинстве случаев ни о чём, кроме лёгких наркотиков и красивых девушек. Пусть и вечно курит то сигары, то трубки, но ещё ни разу на памяти Японии не «скатился» до банально-пошлых сигарет. Кто-то называет его «мрачным фриком», кто-то приписывает прямо-таки дьявольское коварство, кто-то вспоминает про его вспыльчивость, а кто-то отдает должное его независимости. По крайней мере, именно последний критерий Япония ценил в нем больше всего: Нидерланды — независимая страна, немного жестокая, немного коварная, немного странная, но… Ведь и о самом Кику обычно говорят то же самое. Так что в чём-то они, определенно, были похожи. Однако про самого себя Тим всегда, смеясь, повторял, что он ненавидит всего две вещи в этом мире: то, что нужно завязывать, и неопрятные сады. Наверное, поэтому он так любил проводить время в саду Кику, идеальном, аккуратном, где каждая вещь, каждая ветка, каждый, казалось бы, случайно упавший на землю лепесток, в итоге, оказывался на своем, исключительно ему предназначенном месте. А ещё Хонда был одним из немногих, кто знал, что Тим, как и его сестра Бельгия, обожает читать романтические стихи. Иногда даже сам что-то пишет, но никому не показывает свои творения. И не то, чтобы Кику был таким уж любопытным… Но всё же его это интересовало. В некоторой степени, да. В общем, забавный он, это королевство. Странный, непонятный, но забавный, веселый, верный и… интригующий. К примеру, однажды Нидерланды даже сражался с Турцией за звание «Страны Тюльпанов». И вообще — тот еще «торгаш» и хитрец, правду о нём говорят: с него сталось начать покупать рыбу у Польши и Литвы, чтоб потом замариновывать её и продавать по большей цене. А как-то раз он умудрился продавать оружие Испании во времена, когда сам же с ним и воевал. Удивительно, но с Испанией при этом отношения у них сохранились весьма дружеские и тёплые: когда до Антонио «дошла» эта афера приятеля, то он просто долго-долго смеялся и называл это «хорошей историей». Даже согласился на Рождество нарядиться в костюм Санты, когда Бельгия чуть было не перестала верить в этого доброго и чудаковатого старика с мешком подарков. Кику знал, что ради независимости Тиму пришлось бороться против Испании и Бельгии, и с тех пор с сестрой у него довольно напряженные отношения. и Япония не мог не восхититься тому, что при всём при этом они по-прежнему остаются одной семьей и вместе справляют Рождество. Тим часто показывал Кику получившиеся фотографии и хохотал, говоря, что из Антонио получился просто идеальный Санта. А ещё каждый раз — много-много-много раз — звал отметить Рождество с ними, ещё со времён изоляции звал, но у Кику всегда вовремя появлялись причины — поводы — для очередного отказа. Всё-таки Рождество — это праздник либо для семьи, либо для любимых. И именно в Рождество Япония чувствовал себя наиболее одиноко. Любимого человека нет, а из семьи одна только Мэй его и не ненавидит, несмотря на то, что по его собственной вине на спине старшего брата — Китая — до сих пор красуется уродливый шрам от японской катаны, когда сам Хонда — точно так же, как в своё время и Тим — воевал за призрачную свободу и независимость. Впрочем, может, и Яо его уже давно простил, но… Этого Кику не знал и, честно говоря, просто боялся узнать, поэтому и предпочитал не пересекаться ни с кем из своих родственников. Так иногда… получается: хочешь мира и свободы, а получаешь — бескрайнее, как весеннее голубое небо, одиночество, которое затягивает тебя своими липкими клешнями в самую бездну отчаяния — оттуда не выбраться. Не спастись. Не… Да Япония и не пытался, чего уж там. Ему не нужно было спасение, и не о спасении он просил у небес. Если, конечно, предположить, что он просил хоть о чём-нибудь. Для предателей нет спасения. Предателям не приходят на помощь верные друзья, а герои - те, которые не предают своих близких — не слушают монотонные или, наоборот, излишне пафосные речи предателей-злодеев о том, почему же они, черт возьми, вообще ступили на этот путь. Почему?.. Кику об этом не говорил, а Тим не спрашивал. Да и… Что спрашивать, если единственное, о чём всегда искренне мечтал Япония — тихая, спокойная старость, когда можно будет в свое удовольствие растить бонсаи, неспешно, никуда не торопясь и никого не ожидая к обеду, убираться дома или собирать сухие листья в саду, наблюдать за весенним кружением лепестков нежной вишни и тем, как с каждым опавшим лепестком улетают года и прожитые впустую десятилетия, играть в видеоигры, читать свой любимый «Shounen Jump» и делать соба. Потому что только от этих простых вещей он бы получал удовольствие и расслаблялся, отпуская груз вины, лежащий за плечами неподъемным камнем. Тим не спрашивал — он это и так знал. А Хонда, в свою очередь, знал, что-де Вард, при всех своих стратегических данных и природной изворотливости, никогда всерьез не задумывался о будущем, предпочитая жить по принципу: «Оно мне надо? Я ведь даже не знаю, что ждет меня этим вечером». Правда, говорилось это всегда с такими интонациями, что сразу становилось ясно: в этот день его ничего не ждет, и сам он… тоже — не ждет. Ничего, ни хорошо, ни плохого. — Как ты? — Нормально. А… сам ты? — Тоже. Всё… в порядке. — Вот как? — Ага, ничего не меняется. — Понимаю. Ничего в самом деле не меняется: только за весной скоро придет лето, за летом последует осень, за осенью — зима, и за зимой — новая весна, с дождями и опадающими вниз лепестками сакуры. Словно чьи-то надежды и мечты — чья-то неслучившаяся любовь, — разбивающиеся о ещё промерзшую после зимы, не успевшую в полной мере отогреться землю. Не случилось. Не сбылось. Разбилось. … Упало. В этом мире уже давным-давно нет ничего нового, всё только повторяется-повторяется-повторяется, как на какой-нибудь механической карусели, и от этого повторения — бесконечно, мучительно тошно. Ничего не меняется. И надеяться, в общем-то, особо тоже — не на что. Поэтому приходится только провожать этот мир взглядом, смотреть, как он снова и снова срывается в свой последний путь — и любоваться розовыми, такими хрупкими и будто бы даже ласковыми лепестками цветущей вишни. — Эх, хорошо здесь сегодня!.. — Да. — Красиво. — Цветение вишни — это всегда очень красиво. Вшух — и ещё один лепесток, оторвавшись от ветке, совершил свой единственный в жизни пирует, аккуратно приземлившись в чарку с недопитым саке. Да так там и остался. — Надо бы почаще сюда приезжать, к тебе. Кажется, я уже слишком отвык от Страны Восходящего Солнца. … — Да… Было бы неплохо. «Было бы замечательно». Было. Бы. — А всё-таки я рад, что приехал сегодня! — Мне приятно это слышать. — И снова ты чересчур вежливый, Япония… — Всего лишь тактичный. — И гостеприимный, хех! — И гостеприимный. *** Просто созерцать этот мир и не просить от него большего — не так уж и плохо, да? Особенно в мгновения, когда с лепестков цветущей вишни ещё не успели испариться последние капли минувшего дождя.