our night.

Бутылки вина опускаются на стол с грузным стуком, вслед за ними на скатерть падают две пачки любимых сигарет. Отхлебнув ароматный лимонный чай, Чонгук морщится: уже остыл. Глубокий вдох, запах ванили, идеальности, тишины. Уставшие карие глаза пробегаются по комнате, спустя секунду возле них появляются привычные морщинки неловкой улыбки: накрытый пледом Тэхён, такой уютный и домашний, опирается спиной о дверной косяк со скрещенными на груди руками, сжимая побелевшими пальцами стакан с недопитой мутноватой водой. Подводка под его глазами размазана, и чудовищные синяки под глазами заставляют задержать дыхание: сердце пропускает несколько ударов, а затем отбивает чечётку в груди. — Привет?.. — Снова задержали? — Тэхён игнорирует, хрипит, поджимает искусанные губы. Шаг навстречу, смиренный кивок. Гук сглатывает, в голове проносятся сложные конструкции, в висках бьётся кровь, на деле — обычный похерфейс. У Тэхёна взгляд пронзает, а губы, растянутые в грустной улыбке, подрагивают. Неловкое молчание виснет в комнате, и Чонгук застывает с чашкой лимонного чая в руках, взглядом изучая ставший интересным линолеум. Страшно даже взять в руки ложечку: та обязательно предательски-звеняще стукнет о стенку чашки и выдаст чонгуковское присутствие нарушит и без того давящую тишину. — Я думал, ты не придёшь, — Тэхён обрывает фразу на высокой ноте от нехватки воздуха, слова застревают в глотке, грудь вздымается, он глубоко и медленно дышит, прикусывая истерзанную губу почти до крови. Штиль перед штормом. Чонгук молча смотрит ему в глаза, пересиливая себя и отчаянное желание отвести взгляд. В голову ничего не приходит; всё, чего хочется, — предотвратить все истерики, обнять брыкающегося, упрямого Тэхёна и больше никогда не задерживаться, не давать ему поводов считать себя одиноким. Чонгук смахивает косую чёлку и мягко касается тэхёновского плеча. По коже пробегают сотни электрических разрядов, Тэхён шарахается и отдёргивает руку, откровенно прожигая Чонгука непониманием. Попытка номер два. Чонгук пытается обнять и утащить ближе к себе, в плен крепких объятий, но старший держит дистанцию в полтора шага. — Я или «работа»? Хриплый голос заставляет дрожать. Чонгук глубоко вдыхает и молчит. Выжидающий и пытливый взгляд напротив выжигает остатки совести: читается надежда на первый ответ и привычные крепкие объятия, но. Чонгук молчит. Краснеет, смотрит в пол, иногда прикрывает глаза на полувздохе, будто теряя сознание, и всё ещё сжимает в руках эту проклятую чашку, о которую его дрожащие пальцы отстукивают нервный ритм. Из мыслей его выводит громкий звон разбитого стекла. На полу лежит скинутый плед и осколки стакана, а возле него растекается лужей вода с осадком измельчённого успокоительного. Глубоко дышать. Не сорваться... Взрослые тоже любят играть в прятки, не так ли? Перед носом почти захлопывается балконная дверь, но Чонгук успевает дёрнуть её на себя. Он цепляется за растерянный взгляд загнанного мальчика Тэ. В его лицо бьёт мороз, и он щиплет кожу, желая привлечь к себе внимание, но Чонгук весь в другом — на огненных тэхёновских волосах сверкают снежинки, и Чонгуку ну очень хочется провести по ним рукой. Дверь за спиной хлопает, сотрясая развешенные на балконе гирлянды, что гипнотизирующе отражаются яркими огоньками в грязноватых окнах их съемной квартиры. — Уйди. Тэхён пятится. Чонгук инстинктивно хватает его за запястье: балкон маленький, а ощущение пространства у Тэхёна развито ну совсем плохо. Старший опять капризно отдёргивает руку и ей же упирается в скользкие перила. Его быстрое шумное дыхание слышно даже Чонгуку; повернув голову, Тэхён следит за сосульками, что падают с пятнадцатого этажа, с перил балкона двух идиотов. — Не дождёшься... — Чонгук оглядывает балкон и присаживается на корточки, отодвигая пару картонных коробок. Ловкие руки быстро отдирают скотч, открывают одну из них и достают бутылку шампанского. — Выпьем? — уголки губ приподнимаются в хамоватой улыбке: обиженный Тэхён слишком смешит. Чон опирается о стену и вытягивает ноги, насколько позволяет балкон. Режим тэхёновского игнора включен. — Тогда уйду я, — бормочет Тэ, нажимая на ручку двери несколько раз, и Чонгук пьяно улыбается панике в его глазах. — Мы... кажется... мы из-за тебя на балконе застряли, идиот! — С новым годом, — Чонгук внимательно следит за тэхёновской реакцией, а старший чуть ли не взрывается от злости. — Присаживайся, — Гук приглашающе хлопает по своим коленям. — Да всё с тобой ясно, Чон Чонгук, — недоклаустрофоб лицом утыкается в ладони, судорожно выдыхает и съезжает вниз, на ледяной пол с растаявшими снежинками, по балконной двери. И. — Хуясно. Чонгук улыбается наручным часам, на которых почти двенадцать, хватает чужой локоть и притягивает к себе прямо на полу, не принимая возражений. Одной рукой скользит от предплечья до запястья, иногда сжимая его для сохранения тепла, другой — притягивает Тэхёна к себе за талию настолько близко, насколько это возможно. Дыша в губы лимоном, он смотрит в глаза, издевательски не давая дёрнуться. И когда стрелка часов резко накрывает отметку двенадцати, чонгуковские губы плавно накрывают чужие, и в поцелуй проскальзывает сухая ухмылка: очередные нелепые попытки вырваться на свободу не увенчаются успехом, а бьющие в грудь кулачки только раззадорят подростка. Старший обмякает в крепких объятиях, с деланным нежеланием отвечает на поцелуй и кое-как высвободив руку из плена, кладет её на чонгуков затылок. Младший прикусывает нижнюю тэхёновскую губу, позволяя себе на долю секунды открыть глаза; снова утягивает в сладкий, со вкусом лимона поцелуй и пальцами зарывается в мокрые от снежинок чужие волосы. Внутри маленькие салюты и взрывы петард: Тэхён делится с ним солью с губ от слёз и упирается свободной рукой в грязный пол. Тэхён невольно подаётся вперёд и подставляется под тёплые прикосновения. У Тэхёна руки — холодные и безжизненные. На них рубцы, царапины, фиолетовые синяки, шрамы от битой посуды и селфхарма. А губы у него тёплые и любимые. Почти белые. Бледно-розовые. И их очень хочется целовать. Город затихает на несколько секунд, а затем слышатся взрывы салютов и радостные крики из соседних квартир со звоном бокалов. Искристые салюты рассыпаются в далёком небе. Чонгук целует до полной потери кислорода и сердцебиения: боится Тэхёна и его реакции, а в особенности — его нотаций по поводу того, что пол холодный и лечиться Чонгук будет сам. Но отстранившись Тэхён молчит. Его подбородок дрожит, и кажется даже, что слышно стукание зубов. Сбитое дыхание сливается в унисон с тихим сопением. — Мы серьёзно здесь на всю ночь? — в его блестящих глазах мелькает надежда, но Гук виновато усмехается, игнорируя вопрос. Заботливые руки накрывают худые плечи Тэ чонгуковской курткой, младший прижимает его спину к своей груди, укладывая на себя и сцепляя замком пальцы на чужом животе. — А если мы окоченеем и умрём? — в голосе Тэхёна слышна улыбка. — Дурак, — жарко шепчет Чонгук, крепче прижимая к себе готового возмутиться Тэхёна, — мой любимый дурак, — завершает он, обжигая дыханием тэхёново ухо, и дарит невинный поцелуй в щёку. — Будто я дам тебе окоченеть. Ким прикрывает глаза, улыбается, укладывает голову на чонгуковское плечо, пытаясь уловить зрительный контакт с расплывающимся в глазах Чонгуком, и всем телом жмётся, даря всё тепло, что есть. Ледяные пальцы младшего пробираются под растянутую футболку на Киме — он покорно терпит. Как бы он ни пытался убежать, рядом всегда оказывается слишком много Чонгука, который своим долгом считает защитить такого якобы фарфорового, будто бы слишком хрупкого и через край любимого хёна, который упрямо засел глубоко в сердце. И от этого его хочется то ли арматурой в висок ебануть, то ли залюбить до предела ответно. Младший шмыгает носом и сдувает с косой чёлки снежинку. Даже этот жест не остаётся без внимания Тэхёна. Он со страхом ловит себя на мысли, что даже это кажется милым. А на длинных тэхёновых ресницах оседают снежинки. Чонгук даже поклялся бы, что он в сказке, если бы не ощутимый холод, пробирающий до костей. Ведь в сказках (и только) всё идеально, да? Где-то там, на кухне, осколки битого стекла, крики, кровь, текущая по щекам подводка со слезами, опрокинутые стулья и разлитая вода с успокоительным, но похуизм и счастье пересиливают все мысли: в таком состоянии хочется остаться как можно дольше. И несмотря на то, что стены тонкие, они отгораживают от всего мира. У них свой. Где воздух режет легкие, где Чонгук готов всю жизнь таять в отчуждённой, инопланетной улыбке, к которой жизненно необходимо относиться с трепетом. Чонгук долго шепчет это и то, что с этого года обещает себе найти другую работу и отдавать Тэхёну гораздо больше времени. Чонгук умалчивает свои обещания успокаивать его самой банальной любовью, из истерички превращая в мягкого и податливого, как пластилин, хрупкого мальчика, что тает в чувствах без остатка. Этого говорить нельзя. Тэхён и моргнуть не успевает, как оказывается до последних атомов-молекул во власти Гука. До родинки на кончике носа. И его мелко потряхивает от удовольствия, а пальцы цепляются за чонгуковский свитер, капризно притягивая ближе к себе. Насколько можно. Насколько нельзя. Тэ укладывает свои руки на чонгуковские; в животе вспархивают миллионы бабочек. Грудь высоко вздымается. Рёбра норовят вспороть молочно-белую кожу. — Именно так я хочу провести весь этот год, — хрипло смеётся Тэ, отводя взгляд. — На старом и грязном балконе? Тэхён думает мало, но на молчание вырезает несколько огромных секунд. — С тобой. Дурак. Оснований на недоверие — море, но Тэхён так говорит. Значит, правильно. Значит, так надо. А Чонгук, вообще-то, и сам хочет. Очень хочет, чтобы с ним и вот так.