С помощью меда и глинтвейна

Декабрьский период этого года оказался столь же суровым, какой бывала доведенная до ручки выходками Кастиэля директриса — примерно таким же колючим, обжигающим холодом ставящий точку в целом году месяц заявил на свои права. Зима могла пьянить не хуже стакана крепчайшего бурбона — в горло забивалась вязкая оттеночность стрелой промелькнувшей перед глазами осени, а глаза слезились от чудовищно резкого и холодного ветра — будто бы в маленький французский городок под Новый год наведалась Снежная Королева собственной персоной, решив отыграться разом за все ранние не-такие-уж-зимние-зимы. Ариас от этого не легче — на морозном окне расцветают замерзшие звезды, а за ним — слепящие глаза сугробы и ледяные вихры. На улице без пяти минут Новый год, а праздничное настроение не то что не стоит в планах — холодит тело, уходя в минус. У Хирано его никогда не было и в помине, но только в последний год это стало напоминать огромную дыру в груди — не саднящую ни капли, правда, а оставляющую от себя бонусом лишь полное безразличие к происходящей вокруг суете. — …может, лучше это? — будто сквозь самостоятельно выстроенную каменную стену доносится до Ариас голос Розалии, и девушка вскидывает синие глаза — такие же пронзительные и холодные, как ветер за окном, и неодобрительно поджимает губы, наблюдая за собственным гардеробом, бесцеремонно вываленным на пол комнаты. Логики Розы она не понимает, даже если разложить ей все по полочкам и еще раз десять перемолоть для отрастки. Потому что выбирать наряд за два дня — рано. Или же только для Ариас? — Роза. — Что? — подруга отбрасывает волосы цвета свежего снега, поднимая с пола черно-голубое платье до колен и одобрительно кивает, отправляя его в кучку вещей, подходящих, по ее мнению, для праздника. По интересной закономерности там в основном оказывались ее собственные подарки и платья, которые дарил Лисандр, но рассуждать об этом не хотелось. — Роза, на какую часть тела мне это цеплять? — язвительно интересуется Ариас, когда та показывает ей принесенные наряды. — У меня пояса и то шире. — Да ну тебя, — сдается Розалия. Неожиданно легко — будто бы смирившись наконец-то с тем, с чем так долго пыталась бороться раньше, — придешь в брюках и армейских ботинках — убью.

***

Метель не сдает своих позиций полностью, но во всяком случае, больше не режет тонкими лезвиями снежинок по лицу, и Ариас — домоседка, особенно в зимнюю пору, накидывает на плечи не такую уж теплую, на самом-то деле, куртку и идет на улицу. Дома светятся праздничными огнями, а на улицах ощущается особенный, приторный вкус новогодней суеты. Ветер мгновенно выбивает из груди остатки домашнего тепла, заменяясь в сознании яркими искорками напоминания — приближается День Святого Сильвестра. Ариас сильнее кутается в шарф и тихо радуется, что Рождество, ставшее для нее практически нелюбимым праздником, уже прошло. Новый год она любила в разы больше, все равно не пылая особой ладонью, но не испытывая очевидного отвращения, заметно отличаясь этим от большинства своих знакомых — куда приятнее было следить за последними минутами уходящего в никуда года и ждать обнуления часов, висящих над телевизором в гостиной. Куда приятнее… однако, все равно не слишком-то и лучше. Хуже Нового года может быть только его канун. Под ногами у Ариас трескались, ломались ледяными хребтами снежинки. Город искрится, сверкает праздничными огнями, но все это — вся новогодняя мишура, аромат свежей выпечки и теплого кофе, будто проходит мимо. А все объясняется до боли просто, будто бы вот оно — всегда на поверхности было, только руку в нужном направлении протяни и найдешь ответ, только вот раньше он ускользал светлым маревом прямо из-под глаз, а сейчас он здесь — прямо на светлой кожи ладони без перчаток, на которой истеричными каплями тают снежинки. Потому что в голове навсегда отпечаталось, будто раскаленным железом выжглось — Новый год праздник для друзей, нет, не так даже — для друга, лучшего друга, которого в этот год отделяют километры и страны, без которого вся жизнь пошла под откос, без которого Ариас — уже и не Ариас почти, который должен был вернуться в следующем, но уничтожить глухую, безнадежною тоску сейчас был не в силах. Хирано вовсе не уверена, что идет в правильном направлении, она вообще не знает, где это правильно направление, дезориентировавшись в пространстве, лишь решившись выйти на улицу. Дезориентировавшись в жизни, услышав такое же больное и раскаленное, надломанное «Мне нужно уехать». Ариас замирает рядом с заснеженной аллеей, искренне пытаясь понять, как здесь оказалась. В этой части города куда оживленнее — мимо то и дело снуют люди, спеша домой, в уютное тепло к близким людям, а у Хирано в голове и сердце — лишь гулкая пустота, но с точным осознанием того, что ни Роза, ни Лисандр, ни Армин не смогли ее заполнить, хотя вот же они — друзья, любимый человек, ну! Страдать по этому поводу Ариас уже перестала, раз и навсегда приняв в себе простую истину — она из тех, кто будет держаться за старую дружбу до последнего, из тех верных волков-одиночек, которые будут верно ждать одного вместо многих других. Который может прибиться к другим, но и его, и остальных не будет покидать ощущение какой-то ломкой неправильности. А впрочем, если не так, то какова цена многолетней дружбы? Мысли теснятся, рвутся наружу из черепной коробки, и в один момент Хирано, встряхнув головой, решается поднять глаза, просто улыбнувшись снежной погоде. Улыбки не выходит — только что-то такое надломленно-настороженное. Почему тогда раньше не получалось? Ариас не понимает, почему в один момент не получается брести вперед, как и того, что могло клещами впиться в ее плечи. Руки инстинктивно сжимаются в кулаки и, оборачиваясь, она готова закричать, но, наткнувшись на знакомые серые глаза, так и остается с открытым ртом. Кастиэль разжимает руки и отступает на шаг назад, не размыкая зрительного контакта. Ариас с характерным стуком зубов закрывает рот и прищуривается: — Привет?.. Морок волшебной зимней сказки исчез в ту же минуту, будто разбился на тысячу ледяных осколков. Кастиэль фыркнул, явно окончательно разочаровавшись в ее способности вести диалог, но при этом заметно расслабляясь: — Привет. Ариас хочет спросить еще что-то, кажущееся ей важным: поинтересоваться, что конкретно Кастиэль здесь забыл, однако не успевает — что-то огромное и черное стрелой прыгает на нее, опрокидывая на землю, давит всем своим весом, выбивая воздух из легких. Молодой, выпавший новым слоем снег, попадает за шиворот, забивает горло, нос, лезет под тонкие рукава куртки и холодит бледные запястья. Длинные, ярко-алые волосы наливаются, впитывают снежную влагу, шапка отлетает куда-то в сторону, тут же намокают джинсы и ботинки. Ариас досадливо морщится, чувствуя, как струйка растаявшей горсти снега стекает за ворот. Попыток пошевелиться, однако, не предпринимает, широко распахивая глаза оттенка синего льда, с трудом разлепляя тяжелые от снега ресницы. Внешний мир редеет будто, сжимается до одной точки, застилая ватной пеленой все вокруг. Кастиэль, кажется, ругал Демона, но голову холодят запутавшиеся в волосах снежинки, кажется, звенят даже звонкими колокольчиками, и вникать в произнесенные слова не хочется. — Именно в таких ситуациях осознаешь, что яблоко от яблони… — Хирано, не договаривая, заходится надтреснутым кашлем, будто таившаяся до этого в легких простуда решает наконец-то пробиться наружу. Кас садится рядом с ней, помогая принять сидячую позу. Они не произносят ни единого слова: вечное противостояние загасилось, утихло одну бесконечность плюс-минус месяц назад, но оба все еще будто по краю лезвия ходили, признавая за другим право повернуть стрелки назад и вернуть все к истокам. — Что ты-то на улице забыл? — буднично спрашивает девушка, даже не думая вставать со снега. Спрашивает — и тут же понимает, что зря. Холод — еще более обжигающий, чем на улице, она чувствует сразу — Кастиэль меняется в лице. Вот только отступать уже некуда. — Гуляю, — спокойно, но достаточно опасно говорить Кас. Ариас щурится, прекрасно понимая — чумовая она, дурная, и спрашивать сейчас — хуже не придумаешь… — А почему не с родителями? Кастиэль поджимает губы и говорит настолько равнодушно, что насквозь фальшью пронзает: — Они в рейсе. Ариас, молча и непонимающе хмурясь, какое-то время удивленно смотрит на него. Осознание приходит внезапно, будто ледяными струями обжигает, смешиваясь с тянущим чувством понимания. Чужое одиночество обычно незаметно — вот только прорывается обычно внезапно, откровенно, будто разрывая всем своим существом грудную клетку. Тело начинает неприятно ломить от холода, но девушка, поджимая ноги под себя и подставляя лицо падающему снегу, спрашивает: — Ты хоть празднуешь с кем-то? И тут же замирает, потому что да, знает — Роза приглашала, да только черт его знает, этого Кастиэля — непонятный он, непроницаемый… незнакомый еще совсем. — Не хочу, — откликается тот. Ариас поворачивает лицо к нему, смотрит ледяными глазами, которые так подходили зимнему антуражу и… просит. Действительно просит, чего не делала никогда: — Давай с нами. Ну давай же, — замечая колебание, делает предупредительный шаг Ариас, — мне нужно знать, что в моей квартире будет человек, которому я смогу подарить диск «Winged Skull», не опасаясь за его барабанные перепонки. Атмосфера разряжается хрипловатым смехом Кастиэля: — Мне следует сделать ответный жест? — Да нет, — пожимает плечами девушка, — так что? Учти, не явишься — заявлюсь с утра к тебе домой и за шкирку притащу. У нее волосы такого же алого цвета, как и у Каса, только сейчас стали темнее от забившихся в них растаявших снежинок. А у него они будто светлым огнем вспыхнули — до боли в глазах ярко. Или же это вина снегопада? Кастиэль не отвечает, но подает руку, и Ариас наконец-то поднимается со снега. Посиделки на снегу не прошли даром — тело медленно, но верно коченело, а в горле острыми осколками ворочалась подступающая простуда. В любом случае, волновало ее это мало — прямо через холодную непроницаемость декабря в ребрах расцветал яркий цветок, облегчая морозное дыхание.

***

После этого эпизода — яркого, свежего до вспышек перед глазами, остаток дня привел за собой лишь тягучую линию удовольствия, смазанную, как неудачный кадр на пленке, неуловимую. Каким-то образом они оказываются в квартире Ариас — под ногами снуется сохнущий после снегопада Демон, оставляя на ковре и вещах мокрые следы, убойная доза горячего чая с «Колдрексом» и медом заставляет предновогоднюю простуду спрятаться подальше, и девушка искренне благодарна Кастиэлю за столь неожиданную заботу. После они пьют дешевый глинтвейн из ближайшего магазина за неумением варить оный, но даже отчасти горький и неправильный вкус зимнего напитка не портит воспоминания. Глинтвейн на пару с достаточно колючим свитером, приобретенным почему-то летом, баюкают девушку в своих жарких руках, сливаясь в птичью мелодию с голосом Кастиэля — непривычно спокойным и от этого еще более ценным, а в комнате стоит непередаваемый аромат хвои, и Ариас, прекрасно знающей, что сосен и елей нет в доме и в помине, даже не хочется искать настоящий источник запаха, разрушая новогоднее волшебство. Праздник наступит через день, и только сейчас настроение меняется, будто перерождается заново, наконец-таки не ломая ребра болью, а привнося в обыденную жизнь атмосферу праздника. Через без пяти минут сутки Роза, запыхавшись, ворвется в ее дом, в срочном порядке подготавливая дом и саму Ариас к празднику, а за ней гуськом заползут и другие, наполняя дом шумом, добрым смехом и легкими бытовыми ссорами. Через какое-то время они — Лисандр, ставший ей не лучшим, но все же другом, Лей, Алекси с Армином, почти весь их класс — не перечислишь сразу даже, будут отсчитывать минуты до Нового года, и изначальные планы, в общем-то, совсем не изменятся, оставшись именно такими. Вот только, говорит Ариас сама себе, пихая под ребра друга за неудачную шутку, борясь с Кастиэлем в новогоднюю ночь за пульт от телевизора, она будет чувствовать себя куда лучше. Во всяком случае, тянуще-сосущее, жгучее грудную клетку жидким огнем чувство одиночества отступит на задний план, а потом и вовсе исчезнет, сгинет под теплом горячего глинтвейна и запаха корицы. В конце концов, ведь все имеют право на какое-то новогоднее волшебство?