Разрядка

Вот и все. Осознание этого разрывало. Суйгецу щурится, хмурит нос, но, не отрываясь, смотрит за удаляющимся силуэтом через небольшое, грязное окно с деревянными рамами. Удивительно: самая большая деревня, а такая отвратительная гостиница. Забавно. Они, раненные, пришли сюда вслед за Саске. Официально – гости, в реальности – преступники, с которыми еще не решили, что делать. Хозуки заставляет себя отвести взгляд и даже повернуться в пол оборота от окна – но через пять секунд, хрустнув шеей, поворачивается обратно и снова ищет глазами тень, которая уже удалялась от Конохи. Удивительно – Суйгецу никогда не был сентиментален, но чувство предательства скребло изнутри. Это просто отвратительно. Хозуки снова заставляет себя отойти от окна, на этот раз на два шага, и остановиться – его комната, больше похожая на камеру, слишком маленькая, и он в который раз за день спотыкается о ноги Карин. А она ничего не говорит, даже не подымает на него глаз: не сводит взгляда от той проклятой неровности на противоположной стене. Черт бы его побрал. Черт бы ее побрал. Черт бы их всех побрал. - Он ушел. Хозуки готов был поклясться: именно эти слова в три раза громче отразились от стен, надавили на уши, заставляя поджать губы и дернуть головой, как от резкой зубной боли. - Я знаю. – Она говорит бесцветно, серо и тихо – под стать их комнате. Суйгецу бесится, уже не понимая, от чего конкретно сейчас, выплескивая накопившуюся ярость несильным пинком по ее ногам, о которые мгновения назад споткнулся, сопровождая шипением: - Даже не пойдешь его догонять? О, он уверен, что видел, как дрогнули еле заметно на ее лице мускулы, как, словно ребенок, она прикусила внутреннюю часть щеки и выплюнула в ответ: - Засохни. Суйгецу бесится от ее показушного безразличия. Суйгецу бесится от собственного бессилия. Суйгецу захлебывается в собственном отчаянии. - А она за ним побежала. Хозуки подбирал эти слова несколько долгих секунд, обдумывая даже, в каком порядке их нужно поставить, чтобы они возымели должный эффект. И теперь наслаждался, наблюдая, как медленно по ее мышцам ног проходит напряжение, как мучительно долго воздух выходит из ее легких через стиснутые зубы, как возгорается она сама, целясь кулаком ему по зубам. Разрядка. Разлетаясь по комнате тысячами брызг, он наслаждался своим мимолетным спокойствием. - Засохни, - повторяет она. Ярость в ее глазах сменяется отчаянием, а потом – опять тем же самым безразличием. Узумаки молча усаживается на футон, возвращаясь в исходное положение. Это тоже несказанно его бесит. Он падает на футон рядом с ней, близко, опасно близко – их плечи касаются. И отчаянно надеется, что Карин вспыхнет, отпрыгнет, разорется, да что угодно, лишь бы как раньше. Но Узумаки даже не отводит взгляда от той самой неровности на стене. Бесит. Он поворачивает голову и специально щекочет ее ухо своим дыханием. Слышит, как она сглатывает, чувствует, как напрягаются ее руки, знает, что от этого у нее сводит ноги – видел, как это делает Саске, и как она реагирует на это. Это имя его бесит. Несказанно, отчаянно, до гула в ушах бесит. -Даже не попрощался, - шепчет он еле слышно, так, чтобы она сама себя накрутила, додумала, представила – ведь внимательней всего Карин слушает шепот. Ее крик, больше похожий на вой раненного зверя, вызывает у него эйфорию. Она быстро (гораздо быстрее, чем когда-либо) поворачивается, и бьет, бьет ладонями по лицу, по губам, по щекам, через раз промахиваясь. -Замолчи! – Выкрикивает Карин, как всегда вскидывая брови и хмуря лоб. – Замолчи, замолчи, замолчи… - тише и тише добавляет она, пока не доходит до еле слышного шепота. Закрывает ему рот ладонями, в яростном бессилии пряча лицо от его взгляда. Ее трясет, как будто в лихорадке, и Суйгецу снова на долю секунды отпускает. Но потом накатывает новой волной, как девятый, последний вал, захлестывая с головой, заставляя задыхаться. Он кусает ладонь, чувствуя, как она дергается, пытается убрать руку, перехватывает ее запястье и удерживает железной хваткой. Без труда прокусывает кожу, наконец-то чувствуя легкое облегчение. Долгожданное. Но даже его недостаточно. Языком облизывает ранку, и мгновенно кусает выше, снова и снова, добираясь до плеча и ключиц, ухмыляется, когда Карин обхватывает его талию ногами и, впиваясь ногтями в его плечи, тянет на пол. Он не снимает с нее майку, она лишь расстегивает его ширинку. Секс похож на битву, яростную и эгоистичную. Под его пальцами расцветают синяки, и он давит на них, специально задевает кровоточащие укусы, с мазохистским наслаждением не регенерируя глубокие царапины на своем теле. Их взаимная боль опьяняет. - И что дальше, Карин? Суйгецу наваливается на нее, вдавливает в холодный каменный пол, и чувствует, как ярость сменяется сосущей пустотой. Его отпускает. Ее тоже. - Не знаю. – Карин вздохнула и, приподнимаясь на коленях, добавила, - Забыть? Негласно они понимают – речь совсем не о том, что произошло здесь минуту назад. - Я не хочу. Это было бы признанием собственной слабости и никчемности. Забыть - значит сдаться, спасовать перед каким-то Учихой, перед самим собой. Суйгецу мысленно кривится: воспоминания одни за другими липнут к нему. Безысходная мысль заполняет каждую нервную клетку в мозгу: даже если бы хотел, он никогда не смог бы забыть. Противно. - Я тоже. И, он уверен, он готов дать голову на отсечение, в ее голосе прозвучал призыв к нему.