Нененависть

Все сложно. Все просто невероятно сложно сейчас, в этот момент времени — проблемы навалились разом, появившись из ниоткуда, и вроде бы должны были так же и уйти в никуда, но нет, они остались, словно нудный гость после пятой чашки кофе. В детстве, вспоминает Мэйбл, все было просто. Можно было просто сидеть на теплой крыше Хижины, болтая ногами, и подставлять лицо под ласковые воздушные струи и радостные солнечные лучи; можно было схомячить целый тюбик мятной зубной пасты (с блёстками, между прочим!); можно было не спать по ночам и побеждать брата в битвах подушками; разрешалось петь и смеяться на весь дом, на всю округу; гнать демонов из города и отшивать гномов сразу сотнями; можно было заклеить все лицо блестками, сделать дурацкий начес и связать новый свитер; можно было бегать по лесу и учить делиться Пасифику Нортвест — можно было, кажется, все, и мир был наполнен жутко простыми вещами, а сейчас… Сейчас – нет. Детство словно потерялось в шелесте страниц дневника, заблудилось в сосновом лесу, утонуло в озере и исчезло, как радужная пена от детского шампуня исчезает в сточной трубе, оставляя от себя разве что слабый запах карамели на волосах и слезы на глазах. Знаете это предупреждение, мол, не щиплет глаза? Ох, щиплет, да еще как, и Мэйбл сейчас плачет, потому что волосы уже давно не пахнут карамелью, а дешевый шампунь с серой пеной разъедает глаза. Плачет, потому что никто не виноват. Так уж случилось: он шел по переулку, а тут компашка подвыпивших людей с дешевыми складными ножиками — так уж случилось, что несколько ножевых ранений, и кто-то бы выжил, а через месяц обо всем забыл и вновь ходил бы по переулкам; но так уж случилось, что Диппер не выжил. Мэйбл плачет в школьном туалете, на задней парте, в каморке, в раздевалке и на улице — без Диппера она выглядит страннее обычного, и горе чужого среди подростков пустой звук — подумаешь, рыдает Долбанутая, ну и ладно, че ей сделается? Переживет. Все же переживают, вот и она переживет. А Мэйбл плачет. В детстве все было так просто, но детство кончилось, когда Мэйбл стояла у каменной серой плиты и впервые покупала себе шампунь сама. Раньше от нее пахло карамелью и сахаром, а теперь — пылью и сгоревшими цветами. — Знаешь, мне нравится пыль, — говорит Билл Сайфер, когда Мэйбл плачет дома. Она запускает в него подушкой. Он смеется и смотрит на нее всю ночь, сидя на старом кресле.

***

Мэйбл сидит в кресле у своего стола и неотрывно смотрит на тонкие руки. На хрупкие запястья и длинные пальцы. Смотрит и не видит их. Видит только лезвие в левой руке, и потому задумчиво крутит его между пальцев. Мэйбл слишком долго на него смотрит. Вот она пришла со школы, задумчиво оставила в прихожей сумку, всю в значках и стикерах, стащила с себя шарф и мягко опустилась в кресло. Подхватила со стола лезвие и пялится на него, а за окном солнце постепенно скрывается за деревьями и многоэтажными домиками. На лице Мэйбл играет всеми красками закат, тихо и печально, а она закусывает губу, улыбается сама себе и подносит лезвие к коже. Обжигающе холодно. — Ну и зачем ты это делаешь? — Мэйбл даже не вздрагивает, хотя голос является для нее полной неожиданностью. Она пожимает плечами. — Наверное, я хочу умереть. — Не верю, — заявляет Билл и откидывается в кресле напротив. Мэйбл усмехается, закрываясь каштановыми волосами. Ну еще бы. Она ведь сама себе не верит. Если бы Мэйбл хотела умереть, она бы, конечно, все сделала по-другому. Напустила полную ванну воды, чтобы погорячее, потом бросила бы туда розовой соли со вкусом лаванды или жасмина, или роз — это очень важный вопрос, если ты хочешь умереть — потом нашла бы себе песен поспокойнее, вроде Ланы Дель Рей, чтобы можно было почти уснуть, а уж тогда бы только разделась, аккуратно сложила вещи у порога ванной, медленно закрылась на два оборота и легла в теплую воду. Потом бы она еще долго смотрела в потолок или на радужную соленую пену, и только глубоко вздохнув, поднесла бы лезвие к руке — три надреза, не больше — и под спокойную мелодию мыслей в голове закрыла бы глаза. Мэйбл рассмеялась. — Нет, не для тебя, — подтвердил демон ее мысли. — Может, это просто модно? Знаешь, сейчас все так делают, когда им больно, — у половины ее класса изрезанные руки и тупые лезвия на дне школьных сумок. У половины ее класса парни, которые меняются подобно перчаткам, телефоны не того цвета и живые братья. — А ты что же, как все? — спрашивает Билл, и понятно: он разочарован. Мэйбл исподтишка смотрит ему в глаза — точнее, в глаз, ведь другой-то прикрыт челкой, потому что даже Биллу не хочется показывать старый шрам, воспалённой бордовой полосой пересекающий правый глаз. — Мне бы не хотелось так думать. — Мне тоже, Звезда. Мэйбл молчит. — Ты зачем прилетел? Билл фыркает. — Демоны так развлекаются, Звезда, — он смотрит куда-то на ее стену с картой мира и пометками красным карандашом на ней. — Прилетают к маленьким неразумным девочкам, которые уже весь день пялятся на свои руки, вместо того чтобы уроки сделать, или посмотреть «Сумерки», или что вы там обычно делаете, чтобы пожалеть самих себя? Вообще, ты знаешь, это неплохой вид моего развлечения: я ведь люблю всякие душевные страдания глупых семнадцатилеток, и еще ты можешь мне… — Ты не хочешь, чтобы я это делала, верно? — прерывает его Мэйбл и смотрит прямо в лицо. — Да мне пофиг, — он встает с кресла и идет к карте. Мэйбл вскидывает брови, выдыхает и – раз, два, три! — ровных надреза. И вызывающе смотрит в спину Биллу. А потом на свои руки. Из надрезов сочится жидкость — не кровь конечно, хахаха, как вы вообще могли такое подумать?! Чтобы у Мэйбл Пайнс, конфетной девочки в ярких свитерах (когда-то), и кровь — господи иисусе, это так пошло и просто — но что-то все-таки сочится, и падает на пол с тихим звуком. Дзынь. Дзынь. Так часто и смешно, Мэйбл запрокидывает голову и смеется. Билл оборачивается лишь на секунду. Из порезов на ее руках медленно вытекает космос. Звезды падают на пыльный паркет, а планеты испуганно забираются под кожу; черная молчаливая Вселенная вытекает из порезов и пачкает обивку кресла и рукава. Мэйбл выдыхает. — Билл, а если я умру? — Не умрешь. — А если?.. — Нет. — С чего это? — в голосе Мэйбл будто бы обида. — От трех порезов не умирают, — он насмешливо щурит глаз, а потом снова обращается к карте. Мэйбл фыркает, усмехается и испачканным лезвием делает еще три пореза на одной руке и пять — на другой. Космос начинает заливать пол. — Дура, — Билл склоняется к карте. Слово, вот так вот просто брошенное в вязкую тишину комнаты, брошенное так небрежно и презрительно, задевает ее больше, чем что бы то ни было, и, когда Билл на нее не смотрит, она начинает кричать. Громко, отчаянно, высоко — и когда голова кружится от потери крови и собственных криков, в глазах мутнеет. — Посмотри на меня! Последнее, что она видит — глаз демона, обращенный к ней. Улыбается во сне. Он посмотрел.

***

Мэйбл приходит в себя на стерильно-белом столе. К руке подключены трубочки, тонкие-тонкие, с колючими иголками и серые. Мэйбл скрипит зубами. Она ненавидит серый. Она с трудом поворачивает голову и видит полупрозрачную дверь — точнее, силуэты за ней; слышит грубоватый голос молодого доктора, взволнованный голос матери (она точно плачет) и сухой голос отца. Мэйбл морщится и вздыхает. Ну конечно, родителям рассказали. Почему бы не рассказать. Мэйбл высовывает язык и жмурится. Ябеды. Дверь отворяется, и Мэйбл смотрит в потолок. Теплая мягкая рука накрывает ее руку — холодную и всю в трубочках. — Мэйбл, ну как же, ты ведь обещала так больше не делать! — мать не укоряет, конечно, но в слезах прячется вязкое недовольство. Мэйбл молчит. — Ты хоть понимаешь, какую боль причиняешь нам? — спрашивает отец, стоя у дверей. Мать тут же на него шикает («Роджер!»), и гладит ладонь девушки, «незаметно» вытирая засаленным платочком слезы. Мэйбл сжимает зубы, косит на отца глаза, а потом вновь бесстрастно смотрит в потолок. Родители. Они уходят так же тихо, как и пришли, оставляя в палате только никому не нужные сожаления и молчаливые упреки, теперь парящие в воздухе. Мэйбл щурится и до слез смотрит на белую лампу у кровати. — А я все надеялся, что ты не как все, — опять этот голос. — Иди к черту, — хрипит она. — В некотором смысле, я он и есть, — осклабился, по голосу слышно. Да, правильно. Черт, дьявол, демон, исчадие ада, монстр, чудовище. Мэйбл смотрит на трубочки в руке, которые вдруг стали искриться разными цветами. Мэйбл скрипит зубами и отворачивается. Она ненавидит Билла Сайфера.

***

Мэйбл бродит по коридорам больницы в белой ночнушке и с вечной капельницей в руке. Ее отсюда не выпустят, конечно. Она такая тощая и бледная — а кто бы мог подумать, что анорексия может завладеть пухленьким румяным тельцем! — а еще у нее явно суицидальные наклонности. Мэйбл улыбается жутко и завораживающе, когда хочет стащить из столовки нож. Она смеется громко и невесело, когда рисует мелом на кафеле больницы классики и играет в них. Сайфер никогда не играет с ней. Он говорит, что смотреть на нее — подходящее развлечение для демона; она говорит, что лучше бы он вымыл засаленные черные патлы, а не пялился на нее, извращенец несчастный; он улыбается, но шрам на глазу белеет от ярости. Мэйбл считает свои шаги. Сайфер ведет заумные диалоги с самим собой. Им, безусловно, хорошо вместе. Она его нененавидит, наверное.

***

— Айерсун, — говорит Билл одним вечером, перебирая журналы на столике Мэйбл. Она-то к ним не притрагивается — ей плевать, пусть мать хоть завалит ими. — Что? — вскидывается девушка. — Отмечен на твоей карте. — Спасибо, Капитан Очевидность, — она кидает на него взгляд, но он равнодушен к ее нападкам. Привык. — Почему именно он? — демону нечем больше поинтересоваться, кроме как тем, почему семнадцатилетняя анорексичка с ярко выраженными суицидальными наклонностями отметила этот городок в Норвегии голубым цветом. Остальные города — красным. — Да, — невпопад отвечает она, забираясь под одеяло. — Я так и понял, — он пропадает надолго, примерно на час или полгода, а возвращается со свернутой картой в руках и свитером. Мэйбл смотрит на него из-под одеяла и поглаживает шрамы на правой руке. Демон упрямо прикрывает правый глаз черными прядями.

***

— Еще одно демоническое развлечение? — спрашивает Мэйбл, когда она одета в свитер, и они стоят на подоконнике больницы. — Похищать из психушки маленьких девочек? — Спасибо, Капитан Очевидность, — отвечает он, издевательски подражая ее выговору, она толкает его в плечо, и они падают на землю — а потом взлетают над ней. — Прощайте! — хохочет Мэйбл и расправляет руки. Билл летит следом.

***

Когда они стоят на зеленой лужайке у каменной плиты, Мэйбл совсем по-мальчишески вытирает нос — у нее закатаны рукава. Билл аккуратно поправляет их. — Заботишься обо мне, Одноглазый? — спрашивает она сиплым голосом. — Руки тебе нужно беречь, — говорит он, а сам прибавляет «ну и космос, а как же». Она усмехается поправляет его волосы, закрывая шрам. — Да, — невпопад, но Билл все понимает.

***

Мэйбл ненавидит Билла Сайфера. Он говорит слишком много сложных вещей, поджигает красивые цветы и долго наслаждается их пеплом назло ей; он не желает одеться «как хотя бы не придурок из черт знает какого века», он любит рассказывать ей истории из ее детства, словно из прошлой жизни («Я не могла желать котят вместо рук, ты меня с кем-то путаешь»), не желает переставать смотреть на нее и уж конечно ни за что не вымоет свои черные волосы. Мэйбл не ненавидит Билла Сайфера. Он учит ее летать и носить свитера («Ты врешь, никогда я их не носила и не буду»), и она все-таки надевает их холодными ночами в северном Айерсуне; он почти не злится, когда она кидает пепел цветов ему в лицо, и кривится чуть менее брезгливо, чем родители, когда она рыдает и стонет ему в идеально чистый пиджак, вспоминая о брате. Он терпеть не может сладости и конфеты, но он покупает ей детский шампунь со вкусом карамели, и Мэйбл зовет его каждый раз, когда треклятое мыло начинает разъедать ей глаза. Он втирает пену в ее волосы, отпуская пару-тройку язвительных комментариев, а Мэйбл плещет на него водой из маленькой ванной. Мэйбл вообще сложно говорить о таких понятиях как ненависть и нененависть, когда ей рассказывают сказки о ее прошлой жизни и тут же сыплют пепел в глаза; но Мэйбл знает точно, что все усложнять — это в духе демонов, и потому она старается все упростить — каждый вечер проводит пальцами по своим шрамам, потом — по отсутствующему глазу Сайфера, и засыпает у него на руках. Он натягивает свитер на ее запястья, пока она спит, а она укладывает ему челку, пока он не придумал отговорок.

Им, безусловно, хорошо вместе.