Everything stays

Тьма. Она растеклась по миру, тягучая, словно патока, и холодная, будто сталь его ножа. Фриск держал в руках старый игрушечный нож, круча его туда-сюда в худых руках, и неторопливо шел к источнику света. К месту, где он все сможет начать заново, пережив все события вновь. Мир, сколько раз он его уже перезагрузил? Фриск уже и не помнит. Десять? Сто? Тысячу? Миллион раз? Ему, откровенно говоря, было плевать. Ведь разве глупый подсчет имел хоть какое-то значение? Синяя краска на ручке ножа мальчишки давным-давно стерлась, и имя его бывшего владельца, написанное голубым маркером, тоже. Он не знал, что на нём было написано, чей это был нож, но ему, собственно, и особо не было дела. Фриск подбирал этот нож в Руинах уже тысячу раз, и интерес к этому предмету уже давным-давно спал. Как, впрочем, и ко всему этому миру. — Ох, какие люди в очередной раз посетили меня в моей скромной да вечной пустоте. Что, Фриск, даже не поздороваешься? Ха, твои знания правил хорошего тона до сих пор заставляют желать лучшего, — Чара с этаким снисхождением, которое скорее походило на издевку, сверху-вниз глядела на Фриска, которому, кажется, и вовсе было все равно на резко появившуюся знакомую.  — Никакой реакции, видел бы ты своё скудное лицо. Интересно, если твои конечности скормить аллигатору, то ты поменяешь выражение лица хоть на долю секунды? — Фриск, не ответив ничего, отвернулся, укутавшись в старый потрепанный свитер.  — Какой же ты скучный. — как будто подвела итог та, присев рядом с Фриском, — Как же тебя ещё самому не стало тошно от своей однотонности? Фриск не слушал Чару, да и откровенно не скрывал этого факта. Зачем, если слышишь все уже, наверно, сотый раз? Все их разговоры начинались одинаково, сопровождаясь одинаковыми вопросами и ответам, и заканчиваясь на одинаковой, им уже обоим известной ноте. Чара улыбается, Фриск игнорирует. Все это начинало складываться в своеобразную традицию. Обычай, который повторялся вновь и вновь, но который им обоим, почему-то, не особо хотелось нарушать.  — Знаешь, мне никогда не понять твоей «извращённой сентиментальности» к этому миру. Разрушаешь, восстанавливаешь, и так по кругу. Неужели тебя настолько забавляет игра с чужими жизнями? Как по мне — скукота смертная, — Чара вальяжно облокотилась на Фриска, желая увидеть хоть каплю эмоций, недовольства с его стороны. Но тому, как и следовало ожидать, было все равно. — Меня уже начинает тошнить от твоего флегматичного вида, Фриск, ты знаешь это? — в голосе Чары можно было услышать легкое раздражения, но та по прежнему держала приторную, милую улыбку на лице, что с каждой секундой их разговора все больше и больше начинала походить на оскал или усмешку. Чару бесило безразличие Фриска. Его резкие движения, вечно прищуренные глаза и шершавые руки, что тот всегда «прячет» в рукавах старого, уже выцветавшего свитера. Его глупые повадки, странное поведение, планы, что он никогда не рассказывает. Вечно молчание и скудность эмоций, из-за которого ей хочется перерезать ему глотку его же дурацким, тупым ножом. Но Чара просто улыбается, не желая прерывать этот порочный круг. Чувство одиночества? Нет, скорее просто скука. — Да, я знаю это. — через, кажется, целую вечность ответил Фриск, протягивая ей ломтик уже суховатого пирога, что тот достал из своего кармана. Запах сырости и едва уловимый аромат золотых цветов начал перебивать приторно-сладкий запах ирисок и корицы, что всегда добавляла в свои пироги Ториэль. Чара прекрасно знала, и, конечно же, помнила этот запах. Запах невинного прошлого, запах того, когда все было так просто и так радостно. И как бы ей не хотела взять этот злосчастный кусок, от угощения она в очередной раз отмахнулась, лишь с усмешкой глядя на мальчишку. Фриску было все равно на Чару. На её прошлое, настоящее, будущее. Ему плевать на её планы в прошлом, ему были неинтересны её речи по поводу его действий, поведения, внешнего вида, а уж на её мнение по поводу каждого его шага тем более. Но Фриск все равно продолжает молчать, не желая прерывать этот порочный круг. — Оу, уже уходишь? Ах, как жаль, что так скоро, — с издевкой говорит Чара, наблюдая за тем, как медленно, не торопясь, собирается Фриск. Он все всегда делает очень долго; Долго встаёт, долго откидывает собранные вещи куда-то во тьму, долго заворачивает тот самый кусочек пирога, что всегда оставляет в одном и том же месте; около клумбы с золотыми цветами, которые, почему-то, росли здесь всегда. И Чара, как всегда, сделает вид, что не замечает этого, потому что это было её данью их традициям. Чара не будет обращать внимания, Чара будет лишь молча наблюдать за тем, как Фриск снова восстанавливает тот мир, что разрушил, постепенно исчезая во тьме. Все что ей остается, так это забрать тот самый кусок пирога, ведь это было его данью их традициям. Традициям, что никогда не меняются.