Зависимость

Он для него — ад. Самый настоящий, персональный, без ужасных языков пламени и кучи грешников. Люди говорили, что гули не могут попасть ни туда, ни в рай. Как же сильно они ошибались. Знал, куда он тянет за собой Аято. Но всё равно продолжал хвататься, как за спасительную соломинку. Канеки Кен видел кошмары. Хотя в моменты помутнения рассудка сложно было сказать точно, чем являлись навязчивые образы. Да и не до этого было. Его пожирали изнутри все те, кого когда-то забрал он сам. Глумясь и припоминая все неудачи, разбирали его по косточкам, жадно вгрызались в тело. Мерзкий хруст заглушал остальные звуки. Вокруг была темнота или же бесконечное море крови. Всё было красным. Исчезли разбитые окна, старый стул и прохудившийся диван. Исчезло небо, луна и звёзды. Аято должен быть где-то там, за тонкими стенами заброшенной квартиры. Полугуль не знал, как пытался избавиться от этого ада его напарник. Иногда казалось, что крик Кена эхом отдавался от голых стен, всё громче звуча в ушах, проникая к самой душе. В такие моменты создавалось впечатление, что он попал в шкуру Киришимы. Каково наблюдать за безумием со стороны? Он до побелевших костяшек сжимал руками голову и изо всех сил надрывал глотку. Терялся между реальностями и никак не мог понять, какая же из них настоящая. Да и была ли хоть одна из них той самой? Канеки задыхался. Его грудь сжимали тиски, а плоть продолжали рвать на части обезумевшие от голода гули. Видел их глаза. Они преследовали его и в другое время, прятались в темноте, иногда выглядывая и выдавая себя неярким мерцанием. Налитые кровью зрачки не спускали с Кена взгляда. Давили на него, смеялись над ним, выводили его из себя. Наваждения заполняли собой все мысли. И среди них была лишь одна соломинка, что продолжала связывать его с одним из миров. С тем, где съеденные им гули оставались лишь кошмарами. Кену было плевать, даже если мир, в который перетягивал его Аято, был фальшивым. Там он хотя бы иногда чувствовал себя лучше. Он понимал, в период, когда безумие отступало, что, пытаясь выбраться с помощью Чёрного Кролика в один мир, медленно погружал его в другой. И создавал ему самому персональный ад. Иногда рассудок подводил полугуля в присутствии напарника. Он кусал его. Кусал, как кусали самого Канеки оживавшие в кошмарах жертвы. Без возможности контролировать ситуацию. Впивался зубами в плечи, упиваясь возможностью схватить новую потенциальную добычу. Пытался урвать кусок побольше, утолить голод и, быть может, тогда гули в его голове наконец утихомирятся. И его вытягивали из того ада. Чёрт знал, как Аято это удавалось. Возможно, у них семейный талант такой. Но ругательства и сильные удары, пусть преимущество было на другой стороне, каким-то чудесным образом возвращали Кена обратно. Он не мог обратиться за помощью к Тоуке. Или к Йошимуре. Ни к кому другому. Не хотел, чтобы дорогие люди стали свидетелями того, что с ним творилось. Это было бы куда больнее, чем даже самая страшная агония. Аято его боялся. Натура не позволяла гулю открыто подобное демонстрировать, но Кен и сам всё видел. Глаза выдавали. К тому же, они были слишком сильно похожи с Тоукой, из-за чего Канеки достаточно легко научился читать напарника. Когда алая пелена отступала, и удавалось разглядеть очертания убежища, заметить разъярённое лицо Киришимы, кровь на его одежде и занесённый для удара кулак, становилось чуточку легче. Будто злость «соломинки» потихоньку выбивала из него всю дурь. Он злился на всё сразу. Наверняка. И на те ужасные ощущения, что приходилось испытывать во время очередного припадка Кена. Как-то раз случайно обронил, что ему сложно в такие моменты оставаться неподалёку. Проще сбежать на крышу. И на давящие раздирающие крики за стеной, которые долго ещё потом звенели в ушах. И на потерю контроля над разумом. И на больные укусы, и на багровые синяки, что оставались после нападения. И просто на то, что Кролику чертовски повезло с напарником. Нестабильный. Неполноценный. Опасный. Полугуль медленно приходил в себя, начиная ощущать ноющую боль от ударов. Щёку жгло, губа была разбита, взгляд едва фокусировался на лице Аято. А тот всё продолжал говорить, но Канеки никак не мог понять, что именно. Ему хотелось зацепиться. Просто смотреть на всё ещё разъярённого напарника, наблюдать, как тяжело он дышит, вслушиваться в голос и пытаться прочесть смысл сказанного хотя бы по губам. Естественно, безрезультатно. Вдыхать его запах и чувствовать вкус во рту. Иногда Кен боялся, что и Кролик рано или поздно присоединится к мучителям. Но он всё ещё был рядом. Потрёпанный и недовольный, очень недовольный, но живой. Это всё потом, а пока можно только тянуться к нему и пытаться прийти в себя. И он действительно тянулся. Ладонью — к щеке и волосам. Прижимался к губам, будто пытался отобрать недостающий воздух. Кусал и их тоже, но уже совсем иначе. Не так сильно и не так… хищно? Канеки просто хотел заполнить им всё. Все мысли и запахи, и ощущения. Чтобы ничто не могло утянуть его обратно в кошмар. Следующее за поцелуем возмущение отрезвляло. Снова казалось, что теперь — всё, теперь можно крепко зацепиться за реальность и больше не попадаться в очередную ловушку. Но всё повторялось. Крики и крушение убежища. Забвение, агония, укусы. Кулаки и слова проклятий. Больно. Страшно. Одиноко. И поцелуи после тоже повторялись. Подобные глотку свежего воздуха, на самом деле ещё более одурманивающие. Он стал зависим от Чёрного Кролика. Только вот сам Кен для него превратился в ад.