Под покровом ночи

Ночь мягкой поступью опустилась на Венецию. Владельцы прилавков уже давным-давно закрылись и ушли домой, к семье. Рынок пустовал. Больше не раздавались тут и там чьи-то возгласы, никто больше не предлагал свой товар, пытаясь перекричать соседа, чтоб покупателей было больше. Тишина и пустота заменили привычный шум и гам. Лишь изредка можно было услышать в каких-то переулках тихое женское хихиканье и мужской баритон, но и они вскоре утопали в тишине ночного города на воде. Небо в тот день было чистое, без единого облака. Темная синь небосвода напоминала бархат, из которого знатным дамам обычно шьют платья, а миллионы ярких звезд - с земли похожих всего на россыпь блестящих маленьких бриллиантов, - служили украшениями на этом самом бархате. Ночь была еще той капризной дамой в своем одеянии. На крышах тут и там мелькал чей-то белый мужской силуэт. Молодой человек бежал быстро, словно за ним гналась вся армия тамплиеров, с которыми он боролся столько лет и продолжает бороться, пытаясь получить ответы на свои вопросы. Редкие зрители сего действия интересовались, словно у самих себя, почему же он бежит по крыше. Кто-то даже предположил, что молодой человек пьян. Эцио только улыбался их словам и ускорялся. Аудиторе признался бы им в том, что пьян, но не дорогим красным вином, а человеком, к которому так спешит попасть. Сегодня он намеревался зайти в гости без приглашения, зная наверняка, что его ждут, как и в любой другой день. Леонардо был слишком мягок и хорошо воспитан, чтоб выставить своего друга за дверь, а, может, дело было вовсе не в манерах? Молодого ассасина не волновало это. Самое главное, что его ждут, а причину выяснять не хотелось. Мягко спрыгнув на землю с крыши, Эцио поправил свою накидку и попытался разгладить складки на одежде. Вдохнув полной грудью ночной запах Венеции, он направился к давно знакомой двери. Аудиторе не знал наверняка, спит да Винчи или вновь дорисовывает портрет какой-то знатной дамы. В окнах не было ни малейшего признака света, но ассасин продолжал надеяться на то, что его друг не отправился в гости к Морфею. Сейчас у них был шанс побыть наедине, что было непозволительной роскошью в связи с чередой случившихся событий, которые тянулись с далекого тысяча четыреста семьдесят шестого. Не хотелось терять такой возможности, поэтому Эцио постучал еще раз, но уже чуть громче и настойчивее. За дверью послышались мягкие шаги, а потом сдвиг щеколды и тихий скрип. На пороге стоял сам хозяин, в одной ночной сорочке и свечой в руке. Аудиторе понял, что разбудил друга своим визитом по встрепанным после сна волосам, которые художник наспех попытался привести в порядок и сонному взгляду. Да Винчи отошел в сторону, пропуская нежданного гостя внутрь, и закрыл за ним дверь. Леонардо посмотрел на ассасина с улыбкой, зная наверняка, зачем тот пришел. - Прости, я думал, что ты еще не спишь, - извинился Эцио, скидывая с головы капюшон. - Ничего. Я все равно только лег, - соврал художник, тепло улыбаясь своему гостю. Он подавлял в себе желание зевнуть, чтоб его маленькая ложь не считалась таковой. Поставив свечу на деревянный стол, да Винчи подошел к Аудиторе и коснулся его губ своими, утягивая того в поцелуй, который спустя мгновение перерос в страстный, стоило Эцио проникнуть своим языком в рот художника. У Леонардо всегда начинала кружиться голова от этих Аудиторовских искусных поцелуев. В такие моменты ему становилось понятно, почему ассасин так нравился женщинам, и главную роль здесь играло явно не симпатичное лицо. Руки гостя постепенно передвигались с талии мастера на спину. Через ткань сорочки, Эцио оглаживал выступающие позвонки да Винчи, прижимая того к себе. Прервав поцелуй и услышав тихий стон разочарования, брюнет достал недавно найденную страницу Кодекса. - Вот, нашел пару дней назад, но это может подождать. Страница сейчас волнует меня меньше всего, - он вновь впился в мягкие губы Леонардо, обняв за талию и прижав к себе сильнее, чем в прошлый раз, но мужчина резко отстранился и, взяв из рук ассасина свиток, разложил его на столе. - Это никогда не подождет! – с возмущением ответил художник, разглядывая буквы и пытаясь угадать, какой же шифр на этот раз. - Отложи до завтра, - брюнет мягко положил руку на плечо друга, вынуждая посмотреть на себя. - Мы видимся очень и очень редко, то я занят, то ты, то еще какая-то чертовщина! Поэтому, прошу, забудь о странице хоть не надолго. Подумай о чем-то другом. - И о чем же? - О целой ночи со мной. Когда еще выпадет такой шанс? Отложив свиток в сторону, художник заключил молодого ассасина в объятья и, положив голову на его плечо, тихо произнес: - Я скучал. Так скучал. - Я тоже, - так же тихо отвечал Эцио, поглаживая мужчину по голове, зарываясь пальцами в его шелковистые светло-русые волосы. – Пойдем наверх или здесь останемся? - Наверх, - резко ответил Леонардо, глянув на гостя своими голубыми глазами, полными испуга, а потом добавил: - У меня завтра в мастерской много работы, не хочу, чтоб все напоминало об этом. Я буду краснеть, а люди с недоумением смотреть на меня. - Хорошо, как скажешь, - молвил Аудиторе с нескрываемой улыбкой. Чудаковатый ответ друга позабавил его и вызвал в груди бурю эмоций, которые так стремительно рвались наружу. Они поднялись наверх по деревянной лестнице, которая скрипела при каждом новом шаге, порой казалось, что еще одно неверное движение и ступень поломается под ногой поднимающегося. В спальню первым зашел да Винчи и поставил свечу на стол. Мягкий свет немного озарил комнату. В сумерках все было другим, даже стены, на которых в диком танце плясали черные тени. Леонардо обернулся, услышав как закрывается дверь. Ассасин начал снимать с себя сумки и все обмундирование, что не раз спасало ему жизнь. На пол с грохотом упали пояс с мечом, а через пару секунд к ним присоединился короткий кинжал. Наручи вызвался снимать художник. Он аккуратно отстегивал каждый ремень, боясь повредить столь искусно сделанное оружие. Как только первый наруч был положен на стол, второй расстегнуть да Винчи не дали. Эцио ловко перехватил его руку и прижал к своим губам. Аудиторе выцеловывал дорожку к запястью друга, а потом, засучив рукав его сорочки, продолжил свои короткие поцелуи, с каждым новым поднимаясь все выше и выше. Достигнув плеча, брюнет поднял свой взгляд на художника, до этого безмолвно наблюдавшего за его ласками. Мужчина потянулся к губам ассасина, срывая с них поцелуй; свободной рукой он пытался снять со своего любовника черную накидку, висевшую всегда на одном плече. - Тi amo, - тихо-тихо шептал в самые губы Леонардо, зная наверняка, что ответа никогда не последует. Это была их странная игра, в которой один горячо любил, а другой… Да Винчи за пять лет так и не смог понять, кем является для Эцио Аудиторе. Простое «друг» не подразумевало интимную близость. Ближе было «любовник на ночь», но звучало как-то странно и все равно не вписывалось в их отношения. Поцелуями брюнет спустился к шее художника, чувствуя как под нежной кожей бьется пульс. Мужчина запустил тонкие пальцы в густые черные волосы своего друга, с которых слетела красная шелковая лента. Леонардо чувствовал, как чужие руки по-хозяйски оглаживали талию и бедра, пока мягкие губы целовали все, что не было прикрыто легкой тканью ночной сорочки. Вскоре Эцио разделся до пояса, давая мужчине рассмотреть себя и насладиться такими же неспешными и нежными поцелуями со стороны да Винчи. Аудиторе чувствовал, как в паху возбуждение медленно скручивалось в тугой узел, но не спешил, не перенимал инициативу, чтобы побыстрее все закончить. У них была целая ночь впереди, зачем куда-то торопиться? Высокие сапоги ассасина полетели к верхней одежде, стоило мужчинам переместиться на кровать. Брюнет оседлал бедра своего любовника и, наклонившись, посмотрел тому в глаза, ставшие синими от возбуждения. Художник провел большим пальцем по губам Эцио, с легка заметной улыбкой очерчивая шрам поперек них. Аудиторе положил свою ладонь на руку Леонардо и, прижав ее сильнее к щеке, прикрыл глаза от удовольствия. Тепло, исходящее от руки любовника, грело душу и заставляло забыть обо всех невзгодах, выпавшие на долю юноши. Все это осталось там, на тихой улице за дверью, и хотелось, чтоб там оно и находилось все время. Эцио жаждал лишиться удушающей боли, чтоб вновь жить спокойно, не зная горя, но это было невозможно, и брюнет прекрасно осознавал, что за ним всю жизнь будет волочиться этот груз. Забыться помогал ему только художник, но их встречи были такой редкостью и роскошью, что забвение как-то слишком быстро улетучивалось и приходилось искать новые способы, чтобы забыться. Да Винчи свободной рукой стал оглаживать каждый сантиметр идеального тела своего любовника. Мужчине казалось, словно сами боги, будто бы скульпторы, создавали сие совершенство: рельефную грудь, подтянутый торс, крепкие мышцы… Аудиторе был идеален, даже слишком. Легкие поглаживания и короткие поцелуи кончились, стоило Леонардо потянуться к шнуровке на узких штанах ассасина. Юноша позволил снять с себя последнюю вещь его туалета, представая пред хозяином дома нагим и открытым. - Твоя очередь, - хриплым от долгого молчания голосом сказал Эцио, наблюдая за тем, как художник сел на кровати и стал нарочито медленно снимать с себя ночную сорочку, постепенно оголяя худое тело. Сорочка мягко приземлилась к одежде Аудиторе. Да Винчи пристально посмотрел в карие глаза, а после, потянувшись к уху юноши, прошептал с ехидством: - Я знаю, за чем ты пришел. Не медли, а то я передумаю. Мужчина вновь заглянул в глаза любовника, ожидая действий. Ассасин усмехнулся и слегка толкнул мастера в плечо, чтоб тот лег на спину. Леонардо повиновался, полностью отдаваясь во власть этого молодого флорентийца. Брюнет быстрыми поцелуями спустился от шеи художника к паху, обдав возбужденную плоть горячим дыханием. Мужчина шумно вдохнул воздух, прикусив нижнюю губу. Эцио взял оба члена в руку и стал не спеша водить ею, срывая с губ своего любовника едва слышные стоны, которые вскоре стали громче и, казалось, заполнили всю комнату, стоило юноше ускорить темп. Опершись свободной рукой о кровать, Аудиторе посмотрел на да Винчи сверху-вниз и впился в губы художника поцелуем, жадно сминая их и покусывая. Леонардо отвечал на поцелуй, продолжая стонать. Когда движения шершавой руки ассасина достигли своего пика, мужчина излился себе на живот, протяжно застонав и сжав в кулак простынь. Спустя несколько мгновений оргазм накрыл Эцио своей волной, и брюнет излился в собственную руку. В комнате слышалось лишь тяжелое дыхание двух мужчин, которые затуманенным взором глядели друг на друга. Аудиторе казалось, что он слышал, как сердце любовника бешено отбивало чечетку в груди, или это было в его собственной груди? - Э-Эцио… - шептал да Винчи, пытаясь собрать мысли воедино. – Я… - Не стоит, - помотав головой, ответил юноша, отирая ладонь о простыню. Крепкие руки легли на бедра Леонардо, очерчивая их и спускаясь ниже. Ассасин раздвинул ноги художника и, обильно смочив пальцы, ввел один в своего друга, заставляя того поморщиться от неприятных ощущений и сжать ладонь в кулак. Мужчина знал, что боль утихнет, нужно только подождать. Вскоре к одному пальцу присоединился второй. Аудиторе старался двигать ими как можно аккуратнее, чтобы не доставлять любовнику неприятных ощущений. Брюнет принялся покрывать мокрыми поцелуями все, до чего мог достать: шею, плечи, грудь, - только бы отвлечь художника от боли. Когда наслаждение и желание большего сменили былой дискомфорт, да Винчи заерзал, намекая на то, что он готов. Эцио вынул пальцы и, приставив головку ко входу, аккуратно начал входить, медленно заполняя мужчину собой. Хозяин дома весь сжался, почувствовав больше, чем два пальца, и мертвой хваткой вцепился в руку юноши. - Тише. Тише, - успокаивающе шептал брюнет, поглаживая тыльной стороной ладони щеку друга. – Все хорошо. Расслабься. Глупо было не подчиниться этому нежному голосу, который, словно одеяло, обволакивал и дарил тепло. Мужчина коротко кивнул и, ослабив хватку, попытался привыкнуть к тому, чего уже долгие месяца не чувствовал. - Вот так вот. Молодец, - продолжал шептать Аудиторе, медленно продвигаясь дальше, чтоб дать любовнику привыкнуть к нему. Спустя несколько мгновений, юноша начал двигаться внутри Леонардо, срывая с его губ сладкие стоны. Одной рукой брюнет оглаживал тело мужчины: сначала шею, слегка касаясь ее, потом плечи и грудь, нарочно задевая затвердевшие соски художника и наслаждаясь новыми стонами, а потом вновь поднимал руку вверх, возвращаясь к шее. С каждой минутой Эцио ускорялся, сжимая бедра любовника до побелевших костяшек, грозясь оставить синяки. Вместо стонов из его груди вырывался какой-то звериный рык, который одновременно и пугал и возбуждал да Винчи. Художник обвил своими руками шею брюнета и, прижав к себе, продолжал стонать ему на ухо, желая слиться с Аудиторе в одно целое. - Ti amo, Ezio, - бормотал мужчина, выгибаясь дугой и захлебываясь собственными стонами. – Эцио… Мio Dio, как же я люблю тебя. Юноша продолжал двигаться внутри любовника, пока оргазм не накрыл его с головой. Теперь была очередь Леонардо почувствовать разрядку. Пары движений рукой по члену хватило, чтобы художник затрепетал, словно бабочка, и кончил в руку любовника. Аудиторе лег рядом с да Винчи, которого все еще пробивала мелкая дрожь, и обнял, прижимая к себе. Они оба тяжело дышали, отчаянно пытаясь восстановить сбившиеся дыхание. Мужчина положил голову на плечо брюнета и прикрыл глаза от наслаждения. Это именно то, чего ему не хватало в последнее время, и художник был рад, что вновь испытал забытое удовольствие. Ассасин уткнулся носом в светло-русые волосы друга, пропитанные маслом, и коротко поцеловал в макушку засыпающего любовника. - Я бы все отдал, чтобы каждую ночь засыпать в твоих объятьях, - едва слышно молвил мужчина перед тем, как окончательно уснуть на плече у друга.

_____

Утро поприветствовало Леонардо теплыми солнечными лучами, исходящими из открытого окна. Мужчина сел на кровати, слегка поморщившись, и осмотрел свою спальню. Ничто не говорило о том, что произошло ночью, словно ничего и не было. Художник провел рукой по волосам, закидывая их назад. Эцио ушел очень давно: вторая половина кровати была холодна, - и это было самым печальным. Аудиторе всегда уходил с первыми лучами солнца, оставляя после себя открытое окно и воспоминания о прошедшей ночи. Да Винчи встал на ноги и, надев свою сорочку, выглянул в открытое окно. Город вновь жил: продавцы открывали свои лавки, жители неспешно прогуливались улочками Венеции, о чем-то оживленно беседуя. Улыбнувшись самому себе, художник отправился приводить себя в порядок, ведь скоро должны были нагрянуть первые посетители.