Рожденный летать

      Великие равнины привлекали белых людей своими охотничьими угодьями, где в изобилии бродили травоядные, а в реках никогда не прекращалась ловиться рыба. Торговые корабли, битком набитые вещами первой необходимости, по водным путям доставляли товары в любой конец страны, где по суше их провозили даже в самые дальние места, куда так спешили первооткрыватели и искатели легкой наживы. Индейские племена, поначалу принявшие колонистов за будущих добрых соседей, не сразу поняли свою ошибку, а когда вести о принесенных «соседями» разрушений достигло каждого племени, истребление коренных американцев уже шло полным ходом. К концу 19 века большая часть индейцев была уничтожена.       Окэмэн помнил каждую минуту жизни после своей третьей летней Пляски Солнца. Ему был предначертан путь великого война, чей удар был бы так же стремителен, как полет планирующего на свою добычу орла, но все оборвалось в момент нападения белых людей. В последних важных воспоминаниях осталась рыдающая мать, на коленях которой покоилось тело умирающего отца, одним из первых словившего пулю в грудь. Он также помнил старшую сестру, в спешке собирающую еду и пожитки, но пойманную солдатом при попытке скрыться, и ее лицо, с которого не сходило отвращение, пока солдат забирался руками под ее одежду. И помнил офицера, пытающегося донести до него какую-то информацию на своем языке, а после яростного сопротивления, следы от которого еще долго виднелись и жглись огнем на белой шее, закинувшего его маленькое связанное тело на свою лошадь. Его жизнь закончилась перед шестым летним ритуалом, после чего настало заключение.       Офицера, поймавшего Окэмэна, звали Грегори Истмен. С помощью переводчика мальчику объяснили, что теперь он будет жить и работать на господина Истмена, и если он не хочет повторить судьбу мужчин своего племени, ему лучше как можно скорее начать учить английский. О судьбе его матери и сестры ему никто не говорил, сколько бы тот не спрашивал; каждый подобный вопрос заканчивался одним ответом: «Это не твое дело, забудь о них». Данное ему при рождении имя Окэмэн подтверждал полностью – Дикий Кондор заставлял возненавидеть его каждого помощника офицера, на чью долю выпало обучение мальчика, пока им лично не занялся Грегори. Свое звание тот получил «по наследству», потому что в его семье все были либо военными, либо выходили за военных замуж. Восемнадцатилетний офицер вызвал негодование у солдат, в чьих рядах присутствовали мужчины, в два раза старше своего начальника, но первое же сражение, закончившееся успехом, показало, что Грегори прекрасно осведомлен обо всех способах ведения боя, а лидерские качества не дают ему повернуть на половине пути. Признание его силы и ума шло постепенно, и военное воспитание дало в скором времени свои плоды, открывая новые возможности и расположение вышестоящих господ. На момент нападения на племя Окэмэна Грегори исполнилось двадцать лет; его жажда сражений еще только разгоралась, и приходившие приказы звучали, как Слово Божье. У него были цели, и он не хотел обременять себя семьей в ближайшие годы, но понимание того, что ему нужен кто-то, кто заменит ему жену в плане бытовых вещей, натолкнуло на мысль вырастить слугу, который в дальнейшем мог стать преданным товарищем.       Дикий Кондор почувствовал различия в методах обучения старых учителей и Грегори. Помощникам запрещалось применять чересчур жестокие методы перевоспитания, и те ограничивались ударами плетью по рукам. Когда после очередного получившего свое учителя к Окэмэн пришел офицер, он по пронизывающему взгляду холодных глаз понял, что теперь за него возьмутся всерьез и без жалости. Его попытки сбежать из лагеря до этого были невозможными из-за патрулирующих солдат, в следующие же месяцы он не мог сбежать от физического бессилия. Голод сломал его принципы, медленно приручил к той жизни, которую хотел для него Грегори, но не подавил до конца. Окэмэн смирился со своей участью на некоторое время и после нескольких лет принудительного изучения учебников и книг стал выжидать своего часа. Грегори гордился результатом проделанной работы – Окэмэн стал не просто послушным, он научился предугадывать малейшие потребности и желания своего господина, исполняя многие из них еще до того, как Грегори открывал рот для просьбы. Единственное, что Окэмэн просил взамен – не трогать свои длинные черные волосы, служившие памятью о его жизни в племени. Он сам ухаживал за ними, мыл, расчесывал и стриг, когда те отрастали слишком сильно, как это делали его мать и сестра. Новые американцы, чтобы усмирить индейские племена, отрезали их длинные волосы, в которых, как те веровали, был источник их духовной силы. Большинству маленьких индейцев давали новые имена и отправляли в христианские школы, но Окэмэну повезло - господину его имя нравилось.       Сначала Грегори не понимал такого трепетного отношения к столь утомительным процедурам по уходу за роскошной шевелюрой, привыкнув подстригаться регулярно, дабы избежать лишней затраты времени на укладку и возникновения различных паразитов. Со временем, наблюдая за тем, как по вечерам Окэмэн расплетает косу и каскад шелковистых даже на вид волос полностью закрывает спину его слуги, достигая копчика, а после запускает деревянный гребень в каждую отделенную прядь, начиная с кончиков и переходя к макушке, Грегори грозился сослать подальше каждого умника, посмевшего заикнуться о должном виде нормального человека, живущего в цивилизованном обществе. Шутки своих коллег по поводу схожести Окэмэна с девушкой он по большей части игнорировал или поддерживал ровно до тех пор, пока мальчик не стал подростком, а его тело, не подверженное никаким специальным физическим нагрузкам, кроме закалки в походах, все больше приобретало стройный подтянутый вид. Последней каплей стал вечер, когда тринадцатилетний Окэмэн набрал и подогрел воду для своего господина, помог тому забраться в огромный деревянный таз, заменяющий ванну, и начал тереть мочалкой сильные плечи и грудь Грегори. Эти простые движения приносили наслаждения больше ласк самой умелой восточной наложницы, из-за чего Грегори пришлось прогнать ни в чем неповинного слугу и со следующего дня заняться поиском достойной невесты.       Подходящая кандидатура нашлась быстро – Розали оказалась скромной девушкой восемнадцати лет из обедневшей дворянской семьи с французскими корнями, у которых по-прежнему оставался статус и связи. Именно такая жена не могла взять верх над Грегори из-за своего шаткого положение в обществе, но зато позволяла с высоко поднятой головой заводить новые знакомства с нужными людьми. К моменту их свадьбы Грегори получил долгожданное звание капитана, и Розали, вырвавшаяся из под опеки строгих родителей, полюбила не сколько самого Грегори, сколько возможность хотя бы недолго пожить в свое удовольствие.       В Окэмэне молодая жена сразу определила соперника, которому не было место там, где была она. Доводы, что теперь она хозяйка их нового дома, а Грегори уже не так часто пропадает в походах, чтобы нуждаться в помощи краснокожего мальчишки, только разозлили мужчину. Первый семейный скандал, причиной которого стал Окэмэн, укрепил у подростка предположения об имеющейся у него власти над господином. Розали не только не добилась своего, в дополнение Грегори запретил ей любыми способами, даже словами, унижать Окэмэна. Все, что она могла – это заваливать его любой работой, особенно той, в которой требовалось идти через весь город, в надежде, что либо парень сбежит к своим, либо какой-нибудь пьяный противник краснокожих перережет ему горло. Окэмэн прекрасно понимал причину ее ревности и соответствующего поведения – если Грегори позволит себе лишнего, то ей придется развестись с ним и вернуться к родителям, а потому получал извращенное удовольствие, замечая, как Розали поджимает губы каждый раз, когда он возвращается обратно.       Хотя Розали и сам Окэмэн подмечали особое отношение и полные вожделения взгляды, которые Грегори бросал на юношу, Грегори даже себе боялся признаться в подобном интересе. Только эти взгляды и были единственным доказательством его влечения, но на большее в трезвом уме он бы не пошел – слишком зависел от мнения общества, и его жена тоже это знала, хотя прекратить ревновать не могла. Розали была совершенной противоположностью Окэмэна: со светлыми волосами, светлыми глазами, белой кожей и благородным происхождением – настоящая европейская леди. Если бы Окэмэн был девушкой, Грегори, не задумываясь, овладел им при первых признаках взросления, и никто, включая его самого, не смог бы осудить за подобное. И ему точно не пришлось жениться на ком-то, чтобы унять свое животное начало. Но его слуга был мужского пола, и никакая схожесть с девушкой не оправдывала такого интереса к чужому телу. Он мог бы подарить Окэмэна кому-нибудь из своих друзей или продать любому ремесленнику, однако не смел этого сделать по двум причинам. Первая заключалась в том, что в таком случае он бы подтвердил влияние на себя со стороны не то что стоящего выше, а даже не равного себе по статусу человека. Второй причиной было то, что он бы уже не смог по-прежнему жить без того, кто находился рядом в самые трудные минуты.       Еще напряженнее стало через год, когда врач подтвердил беременность Розали. Пока Грегори находился рядом, девушка была примерной и заботливой женой, но стоило ему уйти по делам, как она становилось совершенно другой, будто внутри зарождалась не новая жизнь, а вызванный демон. В течение восьми месяцев Окэмэн заново прошел свои круги ада, не успевая ни отдохнуть, ни вовремя поесть, и единственным спасением для него были редкие отъезды с Грегори, который по уставшему виду своего слуги догадывался о происходящем, но не хотел расстраивать и ссориться с женой по настоянию врача, предупредившего о возможных осложнениях. Все, что он мог сделать для него – это оставлять жене на растерзание других служанок, пока уезжал вместе с Окэмэном на воинскую службу.       После рождения дочери, которую назвали Софией, все вернулось в былую норму, и Розали занялась ее воспитанием, понемногу остывая как к мужу, так и к его любимчику. Теперь, когда у нее на руках был ребенок от Грегори, а, значит, и стопроцентная гарантия обеспеченного будущего, ее меньше стала волновать не совсем нормальное влечение мужа.       Семья стала тяготить Грегори, привыкшего за долгие годы почти к такому же кочевому образу жизни, как у индейцев, которые были вынуждены переходить с места на место, скрываясь от карающих палачей. Но больше его разрывала невозможность быть с Окэмэном так, как требовало того сердце и тело. Юноша взрослел на глазах: он стал выше и крепче, но благодаря своей крови выглядел моложе своих настоящих лет и сохранил тонкие черты и плавность движений, присущие его народу. Разбивая очередной лагерь, Грегори старался лечь от Окэмэна на такое расстояние, когда даже случайно коснуться было бы невозможно, но и чтобы при возможности защитить от любой опасности. Например, если вдруг кто-нибудь из его солдат захочет выместить на его слуге злость за убитого товарища, или если нападут краснокожие и решат, что раз Окэмэн жив, значит, он предатель и заслуживает смерти. Причину, по которой Окэмэн уже давно не пытался от него сбежать, он объяснял тем самым методом, которым приручил маленького дикаря, как любое дикое животное: даже если тот хочет на свободу и мечтает о ней, в диких условиях без чужой помощи не выживет. Тем более, Грегори считал, что заменил ему семью и дал гораздо больше, чем тот мог получить в тех ужасных условиях, где даже обычную простуду не лечили без вызова шамана.       Второй раз Розали забеременела, когда Окэмену исполнилось семнадцать. К тому моменту Грегори стал полковником, что накладывало на него новые обязанности. В декабре 1890 года в Южной Дакоте сопротивление индейцев набирало новые обороты, и Грегори поступил приказ незамедлительно отправиться туда со своим полком. Такой приказ означал долгое отсутствие, и Розали, понимая, что Грегори пропустит рождение второго ребенка, не хотела отпускать своего супруга. Их дом находился на северо-востоке Небраски, и путь, чтобы сопровождать мужа до лагеря, был опасен из-за регулярных нападений индейцев, но девушка слишком боялась остаться одной. Грегори пообещал покончить с делами как можно раньше, а так же попросил врача заглядывать в его отсутствие к ним в дом каждый день, чтобы Розали было не так скучно и страшно.       Окэмэн чувствовал возбуждение, которое возникает, когда должно случиться что-то важное, что-то, ради чего он терпел последние одиннадцать лет своего существования. Он никогда не забывал о своем предначертанном пути. Что-то подсказывало, что в конце этого пути он обретет долгожданную свободу, под которой подразумевалась смерть, и что же… Ее он был готов встретить достойно.       Полк под командованием Грегори отправлялся туда, где когда-то жила семья Окэмэн – к народу, известному как сиу. В задание входило подавить выступление приверженцев Пляски Духов, чья религия за два месяца распространилась настолько сильно, что собрала большинство народа. До Окэмэна доходили лишь слухи, но даже этих слухов хватало, чтобы понять, насколько серьезным будет предстоящее сражение, в котором погибнут его братья. Неожиданностью стало известие, ускорившее исход событий.       - Сэр? – в шатер к Грегори просунулась кудрявая и белая от снега голова юного помощника, одного с Окэмэном возраста. – У меня для Вас письмо насчет Вашей жены. Мне очень жаль.       Помощник протянул конверт с черной печатью – это могло означать лишь одно.       Окэмэн поднялся из-за походного стола, за которым они с Грегори разбирали карты, взял письмо из рук помощника, кивнул, показывая, что тот свободен, и положил грубый конверт перед бледным господином.       - Если хотите, я могу Вам прочесть его.       - Нет… Нет, я сам. – Грегори постарался взять под контроль свои трясущиеся пальцы, разорвал бумагу и развернул письмо. Текста было немного, и насколько успел заметить Окэмэн, по большей части письмо состояло из соболезнований.       После прочтения Грегори откинул письмо в сторону и закрыл лицо ладонями, погрузившись в беззвучные рыдания. Окэмэн взял бумагу и принялся за чтение. В письме говорилось, что Розали захотела сделать сюрприз, очевидно, не выдержав предстоящей разлуки, и почти сразу отправилась вслед за мужем, намереваясь остановиться в округе Беннетт в штате Южная Дакота, желая дождаться их там. Девушка поехала с небольшой группой солдат из резервного полка, которые с удовольствием согласились сопровождать жену с маленькой дочкой высокопоставленного лица, но из-за сильного снегопада им пришлось немного сменить немеченый курс и пройти рядом с водоемом, где их спугнуло слишком большое количество бредущих индейцев. Лед не выдержал веса торопящихся скрыться людей и лошадей, и почти все утонули или умерли от обморожения. В их числе была Розали с Софией.       Молодой индеец никогда не питал нежных чувств к жене своего господина, но все же они были его семьей, и с ними их дом наполнялся криками, красками и жизнью. Окэмэн видел в этом знак, Грегори же видел в этом трагедию. Он никогда не любил Розали, как и она его, но он определенно испытывал к ней только положительные чувства и благодарность за прожитые вместе годы. Он любил Софию, в которой текла его кровь и которая была его будущим, а через полгода Розали собиралась подарить ему еще один смысл жизни, которым, как он надеялся, должен был оказаться его собственный долгожданный сын. Может, семья и была для него бременем, но это бремя он выбрал для себя сам и не собирался его лишаться. Теперь единственное, что у него оставалось – это война, и хотя индейцы не были напрямую замешаны в смерти его близких, он хотел покончить с ними скорее. Со всеми, кроме…       - Мне приказать принести виски, господин? – Окэмэн видел, как солдаты утешали товарищей, потерявших своих друзей, но он не имел права нарушать субординацию и обнимать Грегори. По крайней мере, не сейчас.       - Да. Только виски и стакан. Скажи всем, чтобы меня никто не беспокоил, кроме генерала.       - Хорошо, господин, я скоро вернусь.       Весь день Грегори только сидел за столом над раскрытым письмом, иногда прикладываясь к стакану с виски, пока Окэмэн делал вид, что разбирает бумаги и занимается прочими важными вещами. Ближе к вечеру он организовал ванну в хозяйском шатре, понимая, что самостоятельно Грегори до общей умывальни не дойдет.       Окэмэн помог господину раздеться и рискнул лично приступить к мытью Грегори, чего ему не позволялось делать уже четыре года. Грегори расслабился под влиянием алкоголя и чужих рук, подставлял шею и спину каждый раз, когда об этом просил Окэмэн, и в какой-то момент почувствовал абсолютное спокойствие и умиротворенность, будто все идет так, как надо.       - Господин, вы пьяны, - мокрый большой палец правой руки Грегори прочертил скулу на лице Окэмэна, оставляя влажный след на коже. – Позже вы пожалеете об этом.       - Единственное, о чем я жалею и буду жалеть, это то, что не сделал этого раньше. Распусти свои волосы.       Повинуясь полуприказу-полупросьбе, Окэмэн стянул удерживающую ленту и расплел косу, пальцами расчесав волосы на одну сторону так, чтобы они не упали в воду. Юноша сидел на невысокой круглой табуретке, чтобы было легче мыть господина, и концы его волос почти доставали до пола.       - Мне нравится смотреть, как ты их расчесываешь. У Розали, - он поморщился от воспоминания – боль от потери на несколько мгновений снова вернулась, - даже на десятую долю не получалось делать это также красиво, как у тебя.       - Я могу принести гребень, только позвольте сначала подогреть немного воды, иначе скоро ванна станет холодной.       Грегори отрицательно покачал головой и притянул Окэмэна к себе. Его поцелуй был горьким, повелительным и жадным, какой бывает только у людей, осознавших, что можно делать все, что не карается смертной казнью. Хотя даже если бы за это его приговорили к расстрелу, он все равно был готов повторить.       - Я даю тебе шанс уйти, но если ты останешься – я уже не остановлюсь, - Грегори оторвался от губ Окэмэна, продолжая ловить каждый его вздох.       - Тогда не останавливайтесь.       На несколько минут они поменялись ролями: Грегори помог Окэмэну раздеться и залезть к нему в тесную для двоих ванну, и, не обращая внимания на расплескавшуюся вокруг них воду, своей же мочалкой принялся водить по телу индейца. Окэмэн после жизни в племени никогда ни с кем не мылся – даже в походах он предпочитал дожидаться, пока все остальные закончат ванные процедуры, и только потом как можно тише поливал себя теплой водой. Теперь он так же, как Грегори до этого, подставлял свою шею, спину, грудь, руки и ноги под движения мочалки, чувствуя бедром чужое возбуждение, которое Грегори не собирался скрывать. Напоследок мужчина оставил длинные волосы Окэмэна, намылил ему макушку и подолгу массажировал каждый участок головы, получая в награду еле слышимые стоны удовольствия.       Когда с водными процедурами было покончено, и оба оказались на матрасе, Грегори дал волю своим рукам и губам: он целовал, мял и гладил желанное тело везде, где мечтал прикоснуться с тех пор, когда впервые лег в постель со своей женой, представляя на ее месте смуглого, подтянутого юношу. Он входил в него без подготовки и дополнительной смазки, привыкнув, что женскому телу это не нужно, и Окэмэн терпел, принимая его в себя без возражений, лишь только сильнее сжимая мускулистые плечи. Позволял оставлять на себе следы их близости, отвечал на поцелуи и изгибался так, как хотел его любовник.       Грегори еще никогда не было настолько хорошо. От алкоголя осталось только легкое головокружение и отсутствие каких-либо мыслей, хотя он сомневался, что даже будучи абсолютно трезвым что-то поменялось бы в его состоянии.       - Вот, господин, выпейте, - некоторое время Грегори отдыхал и старался не уснуть, положив голову на грудь Окэмэна, пока тот не поднялся с матраса и голышом не пошел к столику налить мужчине остатки виски.       - Благодарю, - мужчина приоткрыл глаза и в два глотка опустошил стакан. Виски показался ему слишком горьким, и он вернул стакан, попросив принести воды.       - Прошу, - Окэмэн протянул ему другой стакан с прозрачной жидкостью.       Почти допив воду, Грегори ощутил скручивающую внутренние органы боль, и последний глоток он выплюнул на пол, кашляя и сжимая живот.       - Окэмэн, врача, живее зови врача! – в последующий после просьбы приступ кашля его рука окрасилась в красный.       - Господин, врач уже не поможет.       Грегори собрался с силами и посмотрел на индейца покрасневшими из-за лопающихся сосудов глазами. Окэмэн присел обратно на матрас, без страха и сожаления взглянул на него в ответ, и единственное, что смог прочесть Грегори в карих глазах – это ожидание его смерти.       - Глупец! Тебя же убьют!       - Я уже давно мертв, еще с того момента, когда вы решили взять меня к себе.       - Зачем..?       - Зачем я сделал это? – Грегори кивнул – ему все сложнее давались слова. – Когда вас найдут мертвым, в лагере начнется паника. Это доставит много шума и привлечет внимание моих братьев. Без вас солдаты не пойдут в наступление, и многие жизни будут спасены. Посмотрите же на себя - вы сломлены, стали бы вы жалеть женщин и детей, из-за которых погибли Розали и Софи?       Грегори, превозмогая боль, потянулся к стоящей у матраса тумбе, на которой лежал револьвер и нож. Окэмэн только понимающе улыбнулся, когда холодное дуло прикоснулось к его груди, словно Грегори хотел оставить на нем свою последнюю метку.       - Прощайте, - прозвучал оглушающий выстрел, и Дикий Кондор вырвался на свободу, оставляя свою земную оболочку с раскинутыми, словно в полете, руками.       Когда солдаты прибежали со своих постов к шатру командира, прозвучал еще один выстрел, и внутри их ожидали уже два мертвых тела, лежащие рядом.