Сжигая и ломая

Сугуха смотрит на мерно отстукивающие часы, переводит взгляд на бумагу, и ровно, но без особого желания, продолжает мастерить какую-то фигурку. Кажется, журавлика; воспоминание из детства, подаренное братом. Тогда Сугуха умела много чего делать, задыхаясь от восторга и даже какого-то трепета, а сейчас уж нет разницы, что рассыпать пеплом у своих ног: журавлика ли, собачку, ангела. Как сотворить последних она уже позабыла, хотя очень хотела вспомнить, потому что нравилось смотреть, как самодельные посланники неба развевались дымом и прожигались, захлебываясь в языках пламени, как когда-то захлебывались они с Кадзуто в мольбах о спасении. Ей нравилось, но однажды Кадзуто сказал: «оставь». И, беря её за руку, продолжил более тихо, едва слышно, подводя к мысли, будто та появилась у Сугухи сама: «ведь вокруг еще целый мир». И Сугуха поняла. Приняла. «Столько всего, что можно переписать». Она продолжала искать встречи с ангелами, но уже не для того, чтобы отомстить, и не так рьяно, как раньше. Пусть само их существование — это оскорбление всех выживших, прожженных унижением, в нескольких шагах от Сугухи разворачивался её новый мир, который можно было сконцентрировать полностью на любимом человеке. Девушка разрушала мосты, улыбаясь в предвкушении, ведь оно впервые было так близко. С ч а с т ь е. К удивлению, новый дом больше приходится не по вкусу из них двоих именно Кадзуто. Слишком много фигур. Слишком много молитв. Слишком много того, что хочется разбить. Еще с порога он замечает: ангелы. Они смотрят пристально картонными глазами и расправляют бумажные крылья, а на изгибы светлой бумаги капают чернила. Чернила вязкие, почти бордовые, они стекают с лезвия тягучей смолой и с хрустом ломающихся костей растекаются по бумаге. Первое, чем он занимается — это утилизация хлама. Ангелы в руке Кадзуто горят и кричат, остаются полыхающими точками на дне сощуренных глаз и восходят багрянцем неба в рассветах, встреченных вместе с сестрой. Ангелы в руке Кадзуто умирают. Умереть должны были и они с Сугухой. Раствориться с первым закатом, пролетев над землей северным ветром, расплавиться с лучами солнца, оседая дорожной пылью. Они должны были умереть. Они умирали. Каждый чертов раз. Сугуха смеется, словно прочитав мысли брата, вспоминая вместе с ним, как давно это было. А Кадзуто вспоминает, как на самом деле они сильно друг друга чувствуют. Сестра на мгновение переплетает его пальцы со своими, целует невесомо в щеку и будто спешит куда-то уйти. Сугуха — ангел и одновременно полная ему противоположность; контур её силы рисует в поле зрения Кадзуто крылья за девичьей спиной, и он хватает Сугуху резко за руку, грубо разворачивая к себе лицом. А она только улыбается да смотрит чуть прищурившись, ждет, когда с брата спадет это лже-восприятие, и Кадзуто тоже ждет: ждет, когда все ангелы, наконец, сдохнут, когда в памяти не останется ни просвета и по сознанию не будет проходиться воспоминание, как по демону святой водой. — Кажется, её звали Асуна. Кадзуто возвращается к точке отсчета, слепнет от света, бьющего из их общего начала, не слышит ничего, кроме криков, смешавшихся в еще больший гул. Уходит на секунду в себя, пытаясь дотянуться и вырвать с корнем всё, что еще может как-то жечь изнутри, всё, на чем еще остался отпечаток почти-забытого «Асуна». Но хватка не ослабевает. Кадзуто почти привык, и вот он уже злобно смотрит на сестру, перемещая руку на горло и заставляя её так же почти-испугаться. Сугуха облизывает губы. И, помедлив, улыбается. Кадзуто надавливает. И целует там, где царапали пальцы. Сугуха не может уловить, от чего именно покрывается трещинами, но она выворачивается наизнанку и расцветает могильными цветами у червивой земли, пропускает сквозь пальцы гниль и подбирает чужие перья — черные, какие, наверное, у них быть и должны, если бы они летать захотели. Только они не захотят. Чтобы летать — это надо всем сердцем желать, искренне так засветиться-заискриться надеждой, веру взращивая. Сердце Кадзуто сгорает и дотлевает. Сердце Сугухи уже давно лишь пепел, возложенный на алтарь имени её брата. И им остается только идти вперед, гореть, сжигая вместе с собой всё, к чему прикоснутся, желая дойти до точки конца и проверить: обернется ли шаг в пустоту даром возрождаться из пепла, или же здесь — конец. Через несколько дней Сугуха бесцветно говорит, увидев, наконец, всё то, что так бросалось Киригае в глаза сразу: — Мне не нравится ничего здесь. Кадзуто улыбается и берет её за руку, проводит подушечками пальцев по щекам и оставляет отпечаток слов на губах невесомый, как поцелуй в щеку не так давно: — Мы всегда можем всё уничтожить. Сугуха ненавидит вот это вот проскальзывающее иногда стремление брата: останавливаться за несколько мгновений до, делая из неё инициатора; Сугуха, в общем-то, не против начинать, если потом обязательно отомстит. И сама требовательно притягивает его к себе, даже не чувствуя, а зная: он улыбается, он рад, что сестра такая послушная. Она рада тоже: месть у Сугухи никогда не подается холодной, она уже в её руках, и через несколько секунд девушка ловко высвобождается из объятий Кадзуто, впрочем, оставаясь всё так же рядом — закрывая ему глаза ладошками. Потому что по-другому нельзя. Потому что если и делать что-то, то рядом. Вместе. Так, чтобы раствориться в ощущениях, смешать желания друг друга, никогда больше не сумев отделить одно от другого. И быть — всем. Кадзуто накрывает её руки своими, и Сугуха шепчет на ухо, посмеиваясь: — Если рай существует... Они пролетают мимо.