Вспышки

Их жизнь начинается с кнопки Start. Пальцы точными движениями нажимают на кнопки камеры, конечная- красная, короткий переливающийся звук, и каждый раз Гарри думает, что всякая одержимость начинается со вспышек. Сегодня они приехали в место, название которого даже не осталось в их памяти, что так коротка. Это не карта памяти в камере, которая моментально фиксирует каждое действие, вовсе нет. — Готов? — Я хочу выпрыгнуть, — дыхание ночного ветра путается в волосах цвета патоки. И Гарри знает, этого парня нельзя остановить. Ему кажется, что они оба здорово обкуренны, но парень не помнит, курили ли они? Может таблетки? Или алкоголь, хотя он сомневается. Камера направлена строго прямо, объектив охватывает переднюю часть кабины их вездехода, передний вид, сплошной песок и черное от ночи небо. Фары машины, которая не прекращает медленно ехать вперед, потому что нога Гарри продолжает жать на газ, немного освещает им путь. Одна рука лежит на руле, а другая крепко держит камеру. Сзади слышится веселый крик, и перед машиной появляется небольшая тень. «Все-таки спрыгнул.» Гарри не знает, о чем думает Луи, когда выпрыгивает из едущей машины. Гарри не знает, о чем думает Луи, когда встает прямо перед машиной, делая шаги назад по мерее ее приближения. Гарри понятия не имеет, что в голове этого парня, пока он танцует, путаясь в песке. Его руки извиваются, словно змеи, тело плавно выгибается в танце, и, кажется, здесь есть что-то восточное. Камера запоминает каждое мгновение: медленное движение вездехода, шаги Луи в свете фар, будто прожекторов, непредсказуемые взмахи рук и взгляд, который ни разу не оторвался от Гарри. Последнему кажется, будто глаза Томлинсона горят в такие моменты. Луи просто танцует глубокой ночью на песке перед машиной, опрокидывает голову назад, пытаясь выпустить как можно больше эмоций, ощущений, что давят на грудную клетку изнутри. Ветер пытается сорвать с него легкую футболку бледно-красного цвета, развевая ее, как флаг, и Гарри начинает смеяться так громко, как только может. Никакие эмоции нельзя держать под контролем. Stop.

•••

Следующее видео на камере- обратный путь. Эта запись совсем короткая, и на ней Гарри высовывается из окна машины, которая едет на большой скорости на рассвете. Длинные кудри лезут в глаза, мешают, но парень игнорирует это и лишь громче кричит, счастливо улыбаясь. Очевидно, что за рулем машины сидит Луи, так же он держит камеру. Последнее, что слышно перед тем, как видео закончится, это одурманеный голос: — Глобальные вещи не так уж важны, Лу, посмотри на этот рассвет! Песок такого же цвета, что солнце- вот, что сейчас важно!

•••

Start. — И будто все мы пропитаны желтым цветом, — бормочет Луи, завороженно смотря на питона в своих руках. Бело-желтая змея обвивает тонкие бледные пальцы, словно многочисленные кольца, переползая на плечо парня. Все слишком странно, но этот питон может обвиться вокруг хрупкой шеи, а это имеет смысл, так что… Гарри, правда, не совсем понимает, что происходит, как и большую часть своей жизни, но ему хорошо, и это еще одна вспышка. Вся его жизни запустилась, словно необратимая химическая реакция, после ослепляющей вспышки чужого фотоаппарата, когда он стоял около клуба и ждал своего друга Найла. Темнота, вспышка, поворот головы на 85 градусов, белые блики и те самые взъерошенные волосы цвета патоки. Так все и началось. По теории Стайлса вся жизнь состоит из подобных вспышек, и он просто хочет увековечить их на собственную бесконечность с помощью камеры. Он поделился этими мыслями с Луи зимой, через месяц после их знакомства. В то Рождество Томлинсон без стука ворвался в квартиру Гарри и подарил ему камеру, отряхиваясь от снега, который тут же таял и превращался в лужицы на полу. Первой снятой вспышкой стал их неторопливый поцелуй. Каждый раз «коллекция» Гарри пополнялась новыми воспоминаниями, пазлами жизни.

•••

Иногда Гарри хотелось быть ближе к Луи. Ему было мало той любви, тех прикосновений, разговоров, взглядов. Маломаломало. В какой-то совершенно неподходящий момент, когда Томлинсон вытроварял очередную глупость, Гарри не знал, как назвать чувство, которое клохотало у него внутри, потому что это определенно было нечто большее, чем любовь. Ему хотелось обнять Луи, сжать его крепко-крепко в своих объятиях, уткнуться носом в плечо и кричать на весь мир, что он чувствует к нему, но даже это казалось малым. Слиться в одно целое, стать светящимся облаком и никогда не разъединяться. Это то, что шло от души и было настоящим. Узнать его всего, начиная от самых малых пристрастий и заканчивая грехами, что были за его плечами. Хотелось так много, но Гарри не мог сказать ни единого слова. Поэтому- Start. Луи сидит на пристани и машет ногами, разреза воздух. Он тихо поет, и Гарри не знает эту песню, но, кажется, она уже стала его любимой. Шершавый голос Луи сплетается с шумным звуком моря, создавая новую мелодию, а камера улавливает каждую нотку. Луи трясет головой, радуясь длинной челке, он уже давно привык к объективу, направленному в его сторону, поэтому свободно чувствует себя в таких ситуациях. Он знает: Гарри это нужно. Это нечтно странное, возможно, даже отклонение или нет, ведь все люди чертовы психи. В любом случае он полюбил эту камеру и Гарри, который никогда с ней не расстается. Он любит, поэтому берет камеру из рук Гарри и ставит ее на бетонную поверхность, хватает Гарри за руку и встает, начиная кружить его в танце. Камера снимает только их движущиеся ноги и бетон, звуки песни, смеха и моря и этого более чем достаточно. Наши воспоминания должны состоять из маленьких вещей. В следующую минуту Луи отпускает руки Гарри, делает несколько шагов назад и падает с пристани, погружаясь в спокойное море. Все так, как должно быть, и Гарри знает, что иногда Луи нужно почувствовать нечто другое. Стайлс выключает камеру, последний раз направляя ее в сторону моря, где видна фигурка Луи, которая плывет к берегу. Еще одна вспышка, и, возможно, после своей бесконечности они и правда станут золотистым облаком.

•••

— Гарри, а что, если в глубокой старости я все забуду? — Луи играется с желто-белым питоном, к которому уже успел привязаться. Делая беззаботный вид, он упускает одну важную деталь- Гарри успел изучить его, и обкусанные губы выдают его с потрохами. — А я напомню тебе. Я буду показывать тебе все то, что мы снимали, буду рассказывать тебе о нашем счастье, и это мое обещание тебе. Каждый чертов день я буду приносить новую касету с воспоминаниями. Ты будешь помнить, — глоток дешевого алкоголя, который обжигает горло. — И все же я не хочу стать новым человеком в одно утро…- питон плавно переползает с руки на шею, и Луи закрывает глаза. — Ты не станешь, — Гарри встает с песка и подходит к ночному костру, включая камеру. Он ставит ее на капот машины и берет простыню, на которой он лежал, крича: — Луи Томлинсон, ты будешь чертовым засранцем, если когда-нибудь забудешь меня, — он подходит ближе к огню, размахивая простыней.- Ты ублюдок, если забудешь всю свою жизнь, все свои труды, все моменты. Ты придурок, если скажешь, что не знаешь, как меня зовут и откуда взялась эта дурацкая змея, которую я уже, если честно, начинаю немного ненавидеть. Буковски писал, что наше счастье не входит в список чужих забот, но он был не прав. Твое счастье- моя забота, обязанность, поэтому я не допущу, чтобы вся наша жизнь была забыта. Эта не та вещь, которой можно лишиться. Ты не забудешь, как сильно я люблю тебя, — резким движением Гарри обливает простыню алкоголем и бросает ее в костер. Языки пламени моментально обволакивают, уничтожают ткань, разгораясь все ярче. Развешанная днем простынь вместо неба ночью превращается в подстилку, а затем в пепел. Луи с питоном на шее обнимает Гарри, и, кажется, все забыли о кнопке Stop.

•••

— Мы стремимся подняться в небо, к облакам, поем о них песни, создаем прекрасные картины и боготворим их. Восхищаемся. А что, если на самом деле почти все облака состоят не из капель воды или маленьких прозрачных льдинок, а из выбросов труб, которые выдыхают их словно сигаретный дым? Что, если то, к чему мы так стремимся состоит из дряни? Сбор отменного дерьма, которое в конечном счете убьет нас… Мне кажется, это имеет смысл. Возможно, все наши идолы- ложь. Смертельная для нас вещь, состоящая не из чего-то прекрасного, а из яда, — Гарри не знает, что Луи тайком снимает его, внимательно слушая и понимая: что-то изменилось.- Все это ложь, да? Луи не знает, что ответить растерянному парню. Когда-то в пьяном угаре он пообещал кудрявому никогда не лгать, и это было то, что он помнил даже на следующее утро. Всегда помнил. Он не знал ответа, поэтому молча выключил камеру и притянул к себе Гарри. Все, что он чувствовал- нарастающее беспокойство глубоко внутри, все, что он знал- что-то будет не так. Порой Гарри путался сам в себе, своем восприятии мира и вселенной. В один день мир кажется искренним, добрым и свободным, а в другой он полон лжи, безысходности и давит, давит на Гарри, загоняя его в угол. Иногда ему страшно. Ему 22, и он все еще не реализовал себя. Он едва ли имеет работу, дом, семью. То, что от них осталось, он хранил глубоко в сердце, зная, что этого мало. Он любил путешествовать по миру с Луи, он любил Луи и ничуть не жалеел о том, что пару лет назад отрекся от семьи, продал дом и сейчас снимает комнату. Он любит Луи. Но ему страшно, потому что мир слишком велик, а он слишком мал, жизнь коротка, а он не имеет опоры и, кажется, будущего. Все, что у него есть- камера. Но порой и вспышки ослепляют, оставляя в кромешной тьме. Он забывает дни, недели, смеется и курит, целует Луи и снимает его на камеру, зарывается в песок и плачет, срывая голос, играет пронзительную мелодию на скрипке и крадет фрукты с рынка, а может и не только фрукты, и не только с рынка. Его голова кружится, тело бросает в разные стороны, а ноги словно ватные. Он боится, потому что не понимает, что делает со своей жизнью. Холодные руки царапают грязный кафель на полу в ванной, пустая бутылка вина разбита на тысячу осколков об стену, а в воздухе стоит крик. Тонкие пальцы судорожно открывают ящик и достают от туда ножницы, дважды роняя их. Сидя на коленях, Гарри тянется к мокрым длинным волосам и пьяными движениями сострегает их. Глаза болят от слез, горло саднит, но он смеется, переодически срываясь на плач, пока кромсает свои волосы до корней. Темные кудри бесшумно падают на пол, к ногам парня, ему совсем не жаль. Будто это физическая необходимость. Удостоверившись, что все волосы стали непозволительно короткими, Гарри отбрасывает ножницы в сторону и падает на пол. Он лежит среди неровно обрезанных волос час, может два или больше, пока Луи не возвращается и не находит его в ванной. Томлинсон ложится рядом и обнимает парня со спины, шепча: — Мне нравились твои длинные волосы…- Он знает: Гарри не в порядке. Такое случается. Он не знает, что это и как ему помочь, но он остается рядом. Просто, молча, любя. Всегда.

•••

Через год волосы Гарри заметно отросли и стали виться, он все еще снимает вспышки на камеру и бывает не в порядке. Он все еще любит Луи. Через год Луи все еще любит Гарри, танцует в свете фар и ухаживает за желто-белым питоном. Через год их бесконечность все еще длится, а жизнь начинается с кнопки Start. Пока они не стали золотистым облаком, они делали те вещи, о которых не поют в песнях. Мечтали о том, о чем молчат и кричали то, что говорят шепотом. Возможно, именно это и называется жизнью. Потерянность, желания и любовь.