Триггер

Сасаки Хайсе пришел к ней, когда Канеки Кен овладел им. Он каким-то образом знал, вернее, помнил, где она живет сейчас, знал, что запасные ключи от её квартиры лежат под горшком с большим растением, стоящим около входной двери. Сасаки ворвался к ней ночью, замер у порога, увидев её, сонную и ошарашенную, и начал шептать что-то. Среди непонятных слов она уловила лишь «Тоука-чан», из-за чего неожиданно захотелось расплакаться. — Сасаки-сан? Что с вами? — Тоука осторожно приблизилась к Канеки, подумав, что к нему вернулась память. Но где-то глубоко внутри она понимала, что ошибается. И тогда внезапная догадка заставила её замереть. Канеки словно находился в другом измерении, его тело мелко подрагивало, а сам он тихо, с бесцветными нотками безумия смеялся. — Тоука-чан... — выдохнул Сасаки, хотя Тоука была почти уверена, что этот голос принадлежал Канеки. — Тебе лучше бежать. Он кинулся на нее, и Тоука не поняла, как они оказались в гостиной. В спину впилась пружина старого дивана, который давно стоило выбросить на помойку, а из открытой форточки повеяло легкой ночной прохладой, отчего-то пронизывающей до костей. Тоука всматривалась в серые глаза, но видела только поволоку. Тоука воспринимала ситуацию слишком абстрактно, чтобы до конца осмыслить происходящее, но тело окутал такой чудовищный страх, что хотелось бежать. Вот только перед ней — Канеки, а значит, как бы сильно ей не хотелось уйти, она не сможет этого сделать. Потому что все ещё до безумия его любила. Канеки молча склонился над ней. Тоука, сама не зная зачем, пыталась запомнить его темные круги под глазами, морщинки, возникающие вокруг рта, когда губы складывались в хищную улыбку, прямые крылья носа, цвет волос. Да и вообще, все, что он сейчас делал, было совершенно не в его стиле. Новый человек с новой жизнью. Даже лицо другое. — Тоука-чан, ты спасешь меня, правда? — прошептал Канеки ей в губы и кончиками пальцев провел кривые линии по лицу: огладил скулы, задел губы и подбородок. Тоука старалась насладиться этими прикосновениями, потому что знала: больше он до нее так не дотронется. Канеки Кен снова перевоплотится в Сасаки Хайсе. Тоука не могла найти объяснения своим слезам, которые катились из глаз и терялись в недрах пестрого покрывала. Улыбка Канеки растаяла, а томная пелена в глазах растворилась. Сасаки поморщился, и Тоука подумала, что его разум работает как триггер. Два устойчивых состояния: Канеки Кен/Сасаки Хайсе. Ей стало так тошно и противно, как не было уже давно. Появилось жгучее желание отрезать словом «Достаточно!», тем самым прервать любые действия, но силы куда-то исчезли, уступив место покорности и отрешенности. Киришима Тоука — покорна. Кто бы мог подумать. Попытка произнести что-то ещё оказалась тщетной: Сасаки накрыл её губы своими. Тоуке казалось, что в них впилась сотня иголок, пропитанных тягучим медом, потому что целовали её с ненавистью и даже некоторым презрением. Холодная ладонь пробралась под кофту и легла на живот, заставив непроизвольно прогнуться. Хриплый смех донесся до уха: — Киришима-сан, простите, я не знаю, что делаю, но мне почему-то нравится это. Тоука пару раз сжала и разжала кулак, но не смогла занести его для удара — это сделала бы та, «прежняя» Киришима Тоука, которая «ничего и никого не боится». А что она представляла собой сейчас? Была ли слабой? По крайней мере, Тоука не являлась только оболочкой из прошлого, как Сасаки Хайсе. Пока Тоука ощущала на своей шее приятные, но колкие поцелуи, Сасаки снял с неё одежду. Она уловила его шумное, будто бы раздвоенное дыхание, ритмичный стук сердца, которое, вопреки возбуждению, билось слишком спокойно, может быть, даже пульс, нет, скорее два пульса. И один из них не принадлежал ей. Из Тоуки словно разом выкачали всю жизненную энергию, оставив каплю. И эта самая капля была нужна для того, чтобы осознать — она вечно будет жалеть об этой ночи. Как и желать её повторения. — Я не знаю, кто я! — утробный крик перевернул все в душе Тоуки, и даже боль оттого, что Канеки вошел в неё слишком резко, не могла заглушить эту муку. Сейчас это Канеки — она знала. И от этого становилось немного легче. Или тяжелее в сто раз — можно было лишь гадать. Тоука не жалела ни Канеки, ни тем более Сасаки, нет. Нет смысла жалеть переоценившего свои силы идиота, который был уверен, что не сорвется. Однако, черт побери, сорвался. Тоука наконец разжала руку, но все ещё не могла поверить. Никто из них троих не мог этого сделать, ведь так? Наверное, в том, что касалось веры, она всегда была слишком наивной. По позвоночнику прокатилась жгучая волна, когда Канеки начал двигаться в ней, всякий раз вдавливая её в спинку дивана. С каждым толчком триггер заклинивало так, что починить уже было почти невозможно. Хуже всего, должно быть, видеть, но не понимать, кто перед тобой находится. — Не знаю, что мне делать, — Канеки Кен сменился Сасаки Хайсе. Тоука изумленно смотрела на него снизу вверх, больше не чувствуя того, как огонь разрастается внизу живота, хотя Канеки Кен-Сасаки Хайсе не останавливался ни на минуту. Она ощущала только пожирающее все вокруг отчаяние. Грудь ломило от сожаления, а должно было от злости. Злиться легче, да и повода особого не нужно. — Я потерян, я убит и выброшен, — на щеку Тоуки упала теплая слеза. На этот раз отчаяние сменилось колоссальным приливом нежности. В подобный момент Тоука готова была простить каждую его личность и простила бы, будь она уверена в завтрашнем дне. Дне, в котором ни Сасаки Хайсе, ни Канеки Кена уже не будет. Тоука просто не знала, что и думать. Надо уметь прощать дураков, а не дурак ли Канеки? Вылитый ведь. Они достигли пика, который она даже не смогла ни понять, ни почувствовать. Канеки неслышно поднялся и начал одеваться. Тоука не двигалась и пыталась все отрицать, отринуть произошедшее. Но она не могла лгать самой себе: ей никогда не было так больно. И никогда не было так хорошо. Тоуку словно вылечили гомеопатией, привив организму болезнь под названием «Любовь к Канеки Кену». Потому что этой ночью все чувства, которые она испытывала в прошлом, нахлынули разом. Потому что Канеки уже не вернется в её жизнь, и ничего не будет как прежде. Тоука услышала хлопок двери и поднялась, на ходу надела разбросанную одежду. Она подошла к окну, из которого видела, как Канеки уходит, пошатываясь и плача, как его чуть не сбила машина. Он растворился во мгле ночи. Тоука прислонилась лбом к окну и задышала на него, сдерживая рыдания. Теперь, сквозь запотевшее стекло, она ничего и никого не видела. Канеки Кен уже наверняка исчез. *** — Здравствуйте, Киришима-сан. Как ваши дела? — Сасаки Хайсе улыбнулся ей своей самой добродушной и самой лживой улыбкой, когда пришел в «re». Тоуке хотелось встряхнуть его хорошенько, чтобы триггер, наконец, перестал барахлить, и навсегда замер в положении «Канеки Кен». Но вместо этого она усмехнулась, стараясь подавить истошный крик, засевший в горле. Либо Сасаки Хайсе слишком хорошо притворялся беспамятным, либо он истинный безумец. Либо Канеки Кен просто хотел вырваться из его оков.