Любовь очень жестокая штука

В душном помещении дворца, где состоялся торжественный приём с музыкой и танцами, было слишком шумно и неуютно как минимум для одной страны. Россия незаметно вышел на балкон и оперся на перила, вдыхая тёплый вечерний воздух и наблюдая за тем, как медленно садится солнце. Закат был кроваво-красный – значит, следующий день будет ветреным. Народные приметы ошибаются куда реже, чем все эти заморские учёные, которым с таким восторгом внимал Пётр. Голова немного кружилась от выпитого вина, которое действовало на Ивана совсем не так, как привычные медовуха или брага. Оно не нравилось ему, слишком уж легкомысленным делало. - Ну, и как тебе Европа, mon ami? – Россия вздрогнул от неожиданности, когда справа от него раздался чей-то голос. Как оказалось, Франции. - Здесь очень красиво, но совершенно не похоже на мои земли, – Ваня пожал плечами, и чуть заметно улыбнулся, когда Франциск встал рядом с ним. - Что, всё настолько плохо? – весело рассмеялся Бонфуа. - Нет, я не это имел в виду, – встревожено принялся оправдываться Россия. Ему бы не хотелось испортить отношения со страной, которая была расположена к нему дружелюбно. – Я хотел сказать, что это словно два совершенно разных мира. Ваш очень красив, но… – Иван смолк, не зная, как лучше объяснить свои чувства. - Но?.. - Он совершенно чужой для меня. Здесь всё так восхитительно, но в то же время оно не настоящее. Все эти натянутые улыбки и комплименты, в которых нет ни капли искренности… Лести так много, и она отвратительна. Зачем вообще её использовать? Неужели так сложно сказать правду? В ответ на это Франция снова весело рассмеялся, чем сильно смутил Ваню, решившего, что он точно ляпнул что-то не то. - Ох, ты ещё так юн и неиспорчен, – Франциск тепло улыбнулся ему. – Mon cher Ivan, так устроен человек, что ему гораздо приятнее слышать то, что он хочет услышать, чем то, что есть на самом деле. - Всё равно, не понимаю – зачем врать? Все эти: «я так рад Вас видеть», «Вы чудесно выглядите сегодня»… – насупившись пробурчал Иван, оставаясь при своём мнении. - Так принято, – Бонфуа вздохнул, глядя на первые появившиеся на небе звёзды. Лесть стала настолько повседневным и обычным явлением, что он давно перестал придавать ей значение. Кто бы мог предположить, что это так действует на юное государство? Или, не только это? – Но тебя гложет не это, я прав? - Да, – Россия принялся с интересом разглядывать свои пальцы, сцепленные в замок, – мне немного неприятно повышенное внимание ко мне. - Сейчас ты для всех как диковинный зверёк, которого хочется разглядеть получше. Но не переживай, скоро это пройдёт. - Для Вас тоже? – Ваня напрягся. Неужели, всё дружелюбие Франции это лишь способ подобраться поближе?.. Значит, диковинный зверёк… что же, скоро этот зверёк покажет, что умеет и кусаться. - Может быть да, а может, и нет, – неопределённо протянул Франциск. В ответ на это Иван весело рассмеялся, немало удивив его. Что такого смешного он сказал? - Вы говорите как один мой знакомый, – счастливо улыбаясь произнёс Россия. Недоверия к Франции стало чуть меньше. - И что, это плохо? – удивлённо вскинул брови Бонфуа. Всё-таки у его нового знакомого было очень много странностей. Например, эта странная любовь к скрывающей практически всё тело одежде и очень длинному и старому шарфу. Франция взял кончик шарфа и сжал его пальцами – мягкий и тёплый, хоть и довольно тонкий. Вероятно, подарок кого-то из близких Ивана. О Франциске никогда никто так не заботился. - Не знаю, – заалев как маков цвет, Россия осторожно высвободил свой шарф из рук Бонфуа. - Ты покраснел. Это мило, - кокетливо коснувшись руки Ивана, заметил Франция. - Вы смущаете, – Брагинский отдёрнул руку. Сердце бешено колотилось от страха. Неужели снова?.. Ну почему это всегда происходит с ним – с тем, кто как раз бежит от любой возможности влюбить в себя? - Но ты действительно милый, – всё не унимался Франциск. - Пожалуйста, не надо, – Иван отступил на шаг, пресекая все попытки прикоснуться к себе. – Вы всего пять минут назад называли милым Англию. - Ревнуешь? – Бонфуа забавляла такая реакция на невинный флирт. Разумеется, он не планировал в отношении Ивана никаких активных действий, ему просто нравилось заставлять чувствовать себя неловко ещё совсем не искушённую вниманием юную душу. - Нет. Но мне неприятны люди, которые бросаются словами, – зло бросил Россия, гневно взглянув на Франциска. - А может, я всех считаю милыми? Что плохого в том, чтобы любить всех? - Если человек говорит, что он любит всех – значит, он не любит никого, кроме самого себя, – Иван пожал плечами, глядя куда-то вдаль. - Ты считаешь, что я эгоист? - Я этого не говорил, – сухо ответил Ваня, больше не злясь на него. - Но подразумевал, – в глазах Бонфуа плясали смешинки. Злиться на слова России не было смысла, ведь в чём-то он был действительно прав. - Все мы немного эгоисты. - Так что, ты тоже? - Я хочу, чтобы все были едины со мной, – с непонятной интонацией произнёс Россия, а потом, немного подумав, добавил: – Да, я эгоист. - Что ты подразумеваешь под единением? - Явно не то, что Вы, месье Бонфуа, – а вот теперь в тоне Ивана появилась и язвительность, которая отчего-то напоминала прусскую. К своему удивлению Франциск понял, что ему это очень даже нравится. - Ещё немного и я в тебя точно влюблюсь, – шутливо бросил он, но то ли Иван не понял шутки, то ли это было для него довольно болезненной темой. - Боюсь Вас огорчить, но я не думаю, что это будет взаимно. - У тебя уже было с кем-то что-нибудь серьёзное? Или хотя бы поцелуй?.. – Россия нервно поправил шарф. – Иван?.. - Как по мне, так подобными вещами можно заниматься лишь с ладой, – немного неприязненно произнёс Ваня, отводя взгляд. - С кем? – удивился Франциск. - Извините, отголоски язычества. Лада – это богиня любви и верности. И назвать человека её именем, значит поклясться в вечной, лебединой любви. - И что, эта любовь действительно длится до конца жизни? – в вопросе Франции слышался неподдельный интерес, отчего Россия немного опешил. Неужели и эта ветреная страна тоже мечтает о великом и светлом чувстве? А по виду и не скажешь… - Раньше это было так. Но сейчас люди становятся всё менее любящими именно в том смысле, в каком это должно быть. Боюсь, через пару-тройку веков лады вовсе перестанут существовать. - Ты слишком мрачно настроен, mon cher. Не думаю, что такое может произойти. - Надеюсь, что правы Вы, а не я. Повисло тягостное молчание, неприятное для обоих стран. Разговор не клеился, но заканчивать его на этой странной, неопределённой ноте никто не хотел. Вот только, как можно вывести этот самый разговор в мирное, безболезненное русло тоже было не очень-то и понятно. - Позволь спросить у тебя кое-что из личного, – вдруг подал голос Франциск и, дождавшись кивка Вани, продолжил: – так что же насчёт тебя, Иван? Ты встретил ладу? - Вполне может быть, – задумчиво ответил Россия и вдруг улыбнулся, глядя вниз, на покрасневшего от злости Пруссию, который выкрикивал ругательства на своём языке. Кажется, адресованы они были именно ему. Конечно, Гилберт не знал, что Брагинский его видит и слышит, иначе стал бы выкрикивать их гораздо громче. - И кто же, позволь узнать, украл твоё юное сердце? - Можно я не буду отвечать?.. – печально вздохнув попросил Иван, наблюдая за тем, как Байльшмидт уходит прочь, так и не заметив его. - Конечно, я не настаиваю, – тут же отступился от своей идеи Бонфуа. – Но ты погрустнел. Что-то не так? Иван пожал плечами и улыбнулся чуть более дружелюбно, чем до этого. Всё-таки, Франция не зря показался ему славным. Может быть, он сможет стать ему хорошим другом? - Нет, просто… – Иван смолк, сомневаясь, стоит ли слишком откровенничать на эту тему. Франциска он знал слишком мало, чтобы понять, стоит ли хоть немного доверять ему, но желание выговориться всё же было сильнее. – Лада меня ненавидит. - Знаешь, mon cher, ненависть не всегда бывает именно тем, чем пытается казаться. Уж поверь мне, я в этом разбираюсь. Не стоит сдаваться, – попытался приободрить Франциск юношу, но тому вовсе не нужны были ничьи советы – он уже давно во всём разобрался и сам. - Я сдаваться не собираюсь и так, – в голосе России слышалась каменная решительность, вовсе не соответствовавшая его довольно милому и наивному облику. – Я люблю, а значит, так или иначе, но мы будем вместе. Даже если это развяжет не одну войну, даже если будет сильное сопротивление со стороны лады. Мы будем вместе. - L'amour l'objet extrêmement cruel, – вздохнул Франция, задумавшись о том, не развести ли и ему ещё парочку войн с тем, кто его ненавидит? - Ваш язык такой красивый, – выдернуло Бонфуа из раздумий восхищение Российской Империи. Похоже, настроение у него снова поднялось, и теперь он был вполне настроен на дружескую беседу. – Пожалуйста, скажите на нём что-нибудь ещё. - Toi très gentil. J'espère que ton rêve se réalisera, – тепло произнёс Франция. - А что это значит? – с любопытством спросил Россия. - Такого уговора у нас не было, mon ami, – весело рассмеялся Франциск. – И не нужно со мной на «Вы» – я начинаю чувствовать себя дряхлым стариком. - Хорошо. А ты научишь меня своему языку? – восторженно спросил Россия, счастливо улыбаясь и немного смущая Бонфуа, не привыкшего к такому восхищению собой. - Если ты хочешь, то конечно, – Франция обернулся к двери обратно в зал, откуда всё ещё доносилась музыка. – Может, вернёмся к остальным? - Я приду чуть позже, если можно. Когда Россия остался один, он печально улыбнулся и снова поправил свой шарф, беспокоясь, как бы не было видно отметин прошлого. Легче на душе не стало, зато появилась непоколебимая решительность. Он абсолютно точно не сдастся и не отступит, пока не добьётся своего. Любовь – это тоже война, хоть и всего для двоих.