Я вижу тебя (AU)

Зима 2011. Вологда.       Автобус прошуршал шинами по мерзлому асфальту, останавливаясь на парковке перед отелем. Плавно скользнула в сторону дверь, и первым из салона выбрался высокий румяный мужчина с большим рюкзаком на спине. Запрокинул на миг голову, улыбнувшись зимнему солнцу, пятерней откинул со лба длинные белокурые волосы. И тут же развернулся обратно, протянул руку в салон, принимая у выходящего следом закованную в тяжелый кофр гитару. Вслед за громоздким в своем чехле инструментом показался и его владелец - худой, миниатюрный, с аристократически бледным лицом и седеющими висками. Спускаясь по скользким крутым ступенькам, он слегка оперся на протянутую ему для подстраховки руку. И кончики тонких пальцев невинно, невесомо скользнули по запястью блондина, даря тому мимолетную, незаметную другим ласку, вызывая на румяном лице светлую улыбку.       В фойе гостиницы работал телевизор. Судя по мелькающей на экране интеллигентно-грустной, уже к тогдашним временам порядком пропитой физиономии любимца советских женщин Алексея Баталова, шел старый фильм про Москву, не верящую слезам. Слов не было слышно – многоголосый гул толпящегося у стойки регистрации коллектива «Пикника» полностью заглушал негромкий звук. Снаружи кучкой толпились поклонницы, каким-то чудом прознавшие, в каком отеле останавливаются их кумиры. Получив весьма красноречивый взгляд, Марат понимающе ухмыльнулся и зашагал на амбразуру - к выходу, на ходу доставая маркер для автографов из нагрудного кармана куртки. Проводив его глазами, Шклярский расписался в карте прибытия, получил ключ из рук улыбчивой администраторши, и, не дожидаясь остальных, направился из просторного фойе в коридор, ведущий к номерам.       - После сорока жизнь только начинается, - сказала с экрана Вера Алентова, когда Эдмунд проходил в непосредственной близости от телевизора.       В жизни ничего и никогда не происходит просто так. И самая ничтожная мелочь, попадая спонтанно на картину мира, вдруг укладывается в нее единственным недостающим элементом, идеальным завершающим мазком. Случайная фраза, много лет назад вложенная в уста актрисы замыслом режиссера, совпала с мыслями настолько всеобъемлюще и полно, что, казалось, пришла не с телеэкрана, а откуда-то изнутри. Только, конечно, число «сорок» стоило заменить на «пятьдесят», точнее даже на "пятьдесят один"...       Ведь именно тогда, уже почти четыре года назад, в одну из ночей того горького и страшного лета, когда от безысходности и боли не хотелось жить… далеко-далеко отсюда, под дикими звездами, у догорающего походного костра…       Именно тогда, с его дотлевающими угольями, навсегда угасла боль острого одиночества, долгие годы до этого наполнявшая собой мир. И с треском и грохотом развалился на части ледяной панцирь, сковывавший сердце всю сознательную жизнь… Ровно в тот час, когда человек, ставший теперь самым близким и дорогим, ставший персональным златокудрым солнцем, впервые произнес выстраданное, выпестованное годами, такое нужное «люблю»…       Номер оказался весьма приличным. Светлая мебель, большие высокие окна и мягкая, добротная с виду кровать. Не гигантская, конечно, но вполне способная вместить и выдержать двух взрослых мужчин, только если те покрепче прижмутся друг к другу…       Кровь на миг прилила к лицу. Утверждение, услышанное сегодня с экрана, было в полной мере справедливо и для сексуальной жизни.       Марат был не похож ни на одного из прежних немногочисленных партнеров Эда, выражавших страсть грубостью и причинением боли. Донельзя осторожный и сдержанный на заре их отношений, больше всего на свете боявшийся сделать что-то не так, навредить, он с каждой ночью становился все более раскованным и порывистым в постели, раскрывался и смелел. Но никогда не позволял себе примешать к ласкам хоть каплю резкости, грубой силы, прикасаясь с таким же трепетом, как в самый первый раз… В круговерти гастролей, фестивалей, интервью, интенсивной работы в студии возможность побыть с ним наедине выпадала не так уж часто. Но каждый раз, когда это все-таки удавалось, голова кружилась, как у влюбленного юнца, от неизведанности и жгучей остроты ощущений. И мир, в котором любовь долгие годы была намертво переплетена с болью и насилием, с каждой секундой в объятиях белокурого ангела становился все более и более нереальным, как чужое воспоминание, как дурной сон… И, казалось, можно впервые за всю жизнь ни о чем не беспокоиться, кроме того, насколько удобна будет для секса очередная казенная кровать…       Улыбка чуть тронула уголки тонких губ. Эдмунд посмотрел время на дисплее смартфона и, крутанув гаджет в руке, прошагал к выходу. Не то чтобы он ревновал своего басиста к фанаткам. Но в свете приближающейся репетиции его пора бы было уже найти…       - Спасибо! Пятнадцать минут перерыв! – и доведенный почти до экстаза зал тут же взорвался воплями. Одобрения, восторга, несогласия, нежелания хоть на миг отпускать своих кумиров. Традиционно не дрогнув ни одним мускулом в ответ на них, Маэстро коротко вскинул руку в приветственном жесте и вместе с остальными музыкантами покинул сцену.       В гримерке было очень тепло, чтобы не сказать – жарко. Почти тропический микроклимат обеспечивал исправно работающий электрокамин – необходимая мера предосторожности для вечно мерзнущего солиста, в зимнем туре и так слишком часто рискующего простудиться дорогой и потерять голос, чтобы позволять ему зябнуть в плохо отапливаемых советских ДК. Стас заглянул буквально на секунду, недовольно скривившись от жары, выудил из кармана своей куртки телефон и живо удалился, на ходу набирая номер, очевидно, Гали. Леонид и вовсе ограничился тем, что просунул голову в приоткрытую дверь, обозрел обстановку довольно-таки безучастным взглядом и, неопределенно хмыкнув, тоже смылся куда-то, плотно затворив дверь за собой.       Марат плюхнулся в кресло, с наслаждением вытянул ноги. Эдмунд молча протянул ему стакан с водой, налил себе второй, опустошив пластиковую бутылочку. Отпил медленный глоток, омывая и смачивая натруженное пением горло, и отставил стакан на узкий гримерный столик. На стойке возле него висели на плечиках две аккуратно отутюженные стараниями местных гримерш черные шелковые рубашки – костюмы басиста и фронтмена во втором отделении концерта.       Элегантный сценический пиджак, теплый от разгоряченного тела, аккуратным свертком лег на диван. Скользнула вверх футболка, облегавшая стройный торс… Марат замер на секунду, залюбовавшись обнажившимся до пояса партнером, его светлым, почти юношески изящным телом и тонкими руками, забелевшими как слоновая кость на фоне черного шелка. Тихонько поднявшись, он в полшага оказался за спиной Эдмунда, уже почти набросившего рубашку на плечи, и, одной рукой слегка придержав за локоть, склонился, чтобы прижаться губами к обнаженному плечу…       Словно круги на поверхности воды, разбежались по коже от поцелуя разряды бархатного электричества. Тяжкое дурманящее тепло разлилось внутри, свернулось клубком внизу живота. И лишь непревзойденный, отшлифованный годами контроль над эмоциями помог удержать в груди громкий вздох, тихонько отстранить ласкающие губы ладонью. Спокойно обернуться, ясным взглядом поймать глаза напротив, ровным и даже слегка укоризненным тоном упредить:       - Марат, ну не сейчас же.       - Ну конечно, не сейчас, - негромко согласился Марат, касаясь губами теперь прервавшей поцелуй ладони. Спокойно выпрямился и, как ни в чем не бывало, отошел переодеваться. Но в глазах у него плясали чертики.       Сквозь тонкие стены гримерки уже долетали звуки нарастающего нетерпения зрительного зала. Время перерыва закончилось. Эдмунд несколько раз глубоко вдохнул, методом древних йогов снимая возбуждение, и, вернув на плечо гитару, зашагал к выходу на сцену, удивляясь про себя тому, что до сих пор помнит основы пранаямы. И еще более – тому, что, дожив до своих лет, еще имеет необходимость их вспоминать.       Сразу после концерта – интервью, потом – неизбежный ритуал отбивания атак особо неистовых поклонников, подкарауливших у служебных дверей, потом – фуршет у организаторов… Вечер казался еще более бесконечным от того, как страстно Марат ждал ночи. Среди всеобщего оживления и суеты, украдкой, тайком поверх голов чужих людей они с Эдмундом иногда встречались взглядами. И глаза говорили о желаниях лучше любых слов, вспыхивали незаметно для посторонних искрами нетерпения…       …Дверь номера наконец закрылась, даря двоим столь долгожданное уединение. Шклярский едва успел повернуть в замке ключ – и был тут же подхвачен истосковавшимися по теплу его тела руками, сжат в крепких объятиях, притиснут к стене. Поцелуй был таким глубоким и сильным, что у обоих кружилась голова, мысли улетали прочь, и руки совершенно неосознанно, слепо блуждали по телам, бездумно и наугад лаская, гладя, надавливая, наощупь сбивчиво цепляя пряжки ремней и кнопки на застежках рубашек…       - Какой же ты, - хрипло от возбуждения прошептал блондин, наконец прервав поцелуй и раздевая распаленного партнера сверкающим взглядом. – Не могу оторвать глаз от тебя…       И отчего-то вдруг неприятно кольнуло в груди. Но отчего, Эд еще не понял. Еще ничто не предвещало беды. Марат запустил пальцы ему за воротник и потянул полы черной рубашки в стороны, одним быстрым движением побеждая все кнопки сразу. Теплые, чуть шершавые ладони легли на обнажившуюся кожу, заскользили по талии, обхватили, обняли, закружили, распластали по кровати…       Голова спружинила о подушку. Дыхание сорвалось. Пряди светлых волос мазнули по щеке, когда басист склонился совсем близко. Зубами отвел в сторону мешающий воротник рубашки, коснулся языком и припал жадным поцелуем к открывшемуся плечу, к самому чувствительному участку близко к шее…       Сердце пропустило удар. А по телу метались горячие ладони. Уверенно, смело, слегка нажимая… от напрягшегося живота вдоль по груди и выше, к плечам, чтобы оттуда сорваться вниз, поймать скомкавшие покрывало руки и завести наверх, прижать тонкие запястья к изголовью постели…       И что-то внутри сорвалось. Словно щелкнули тумблером. Словно лопнул нарыв. Омерзительное дежавю собралось по каплям из звуков, касаний, ощущений, поз и хлынуло из недр подсознания дёготно-липким страхом. Комком тошноты к горлу. Морозом под кожу. Свинцом на грудь…       - Нет… Нет! – ужас вырвался из легких хриплым криком. – Пусти меня! Пусти!!!       Руки в чужой хватке. Жаркое дыхание на шее. Разодранная на груди черная рубашка… И словно заново в попытках вырваться ломается тело, каменеют в судорогах мышцы, крик боли летит в равнодушный потолок грязной коммуналки, чужие светлые волосы липнут к мокрым от невольных слез щекам…       - Что с тобой, Эд, что ты!?       Марат отпрянул в ужасе. Впервые за все время их с фронтменом отношений он позволил себе побыть напористым и властным, впервые дал страсти так явно вырваться наружу... И теперь проклинал свою горячность, наблюдая в смятении и шоке, как его партнер натуральным образом сходит с ума.       Эдмунд закрыл лицо руками, все еще дрожавшими в отголосках истерики. Паническая атака схлынула под напором разума, оставив угасающее напряжение в мышцах и едкий мазутный осадок в душе. Кошмар, пережитый так давно. С высоты пронесшихся лет можно сказать, что в детстве… Сколько времени ушло на то, чтобы забыть его, перестать просыпаться в холодном поту по ночам. Высвободиться из его ледяных оков и, отогревшись любовью, поверить, что избавился. Что прошло, изгладилось, рассосалось, зажило без следа… Не забылось. Ничего не ушло. Гнездилось, как древнее зло, где-то на самом дне, выжидая момент, чтобы вырваться наружу и отравить собой мир…       Как же тяжело и горько внутри от этого. И еще горше – оттого, что этот отравленный поток выплеснулся на не повинного ни в чем, самого любимого в мире человека…       - Эд, пожалуйста… Скажи… Что я сделал?       До жути страшно было отнять ладони и посмотреть на него. Смертельно бледное лицо. Непонимание в затравленном взгляде. Руки, как и голос, дрожат… Замерев в шаге от изножья кровати, не решается приблизиться, лишь впивается нервно пальцами себе в предплечья, сжимая до синяков. И совершенно очевидно винит за все случившееся себя…       - Ничего, Марат, - голос предательски осип и никак не хотел звучать убедительно, - ты ни при чем, ты ни в чем не виноват.       Он поднялся и сел, преодолев подступившую к горлу легкую дурноту, запахнул расстегнутую рубашку на груди. Басист осторожно, как по минному полю, почти крадучись приблизился к нему. Сел на корточки у самой кровати, заглянул снизу вверх в лицо.       - Что это, Эд? – голос изменял ему. – Что это сейчас было? Что?       Всегда отважный и смелый, сейчас он был перепуган, как избитый кот. Смотрел с тревогой и жалостью, отчаянно желая помочь, избавить, защитить – и не зная, как. Огромные глаза заглядывали прямо в душу, мучительно ища ответ. И теплое летнее небо в них плакало ливневой серостью от боли и отчаяния…       - Извини, я сейчас…       Шклярский тяжело поднялся с кровати и прошел в душ. До предела отвернул вентиль и встал под тонкие жалящие струи, тщетно пытаясь восстановить душевное равновесие. Горячая вода растекалась по коже теплом, но была совершенно неспособна затопить черную дыру, разверзшуюся в груди.       Выйдя из ванной, Маэстро застал Корчемного все еще сидящим на полу у кровати.       - Кто сделал это с тобой? – тихо и глухо спросил он, когда партнер приблизился вплотную и присел рядом с ним на краешек матраса.       Эд вздрогнул всем телом, по позвоночнику прокатился страх. Блондин поднял голову, и по коже, разогревшейся под струями горячей воды, побежал озноб от его застывшего, полного горечи взгляда.       - Ты ведь вспомнил кого-то, так? - Марат всматривался ему в лицо, ища и находя в глазах подтверждение своей правоты. - Кого ты вспомнил, Эд? Кто это был?       Самый дорогой и близкий на земле человек. Как никто другой, чувствующий и понимающий. Самую мерзкую и оттого самую сокровенную тайну партнера он разгадал без единого слова объяснений, прочувствовал ее, будто она доверилась ему сама собой… будто устала всю жизнь лежать на сердце безвестной позорной ношей... Признание сорвалось с губ намного быстрее, чем могло прийти в голову решение отмолчаться или соврать.       - Борис Гребенщиков… БГ…       И это оказалось так легко и совсем не страшно. Куда страшнее – видеть, как каменеет от ярости его лицо. Как ледяными сполохами проступает во взгляде смертоносная сталь. Слышать сквозь шум дыхания, как он до мяса впивается ногтями себе в ладони, сжимая кулаки. И ощущать буквально всем телом взметнувшееся огненными крыльями у него за спиной желание убивать.       - Аквариум… - потрясенно выдохнул Марат.       Зная о группе, которая стала смыслом жизни, больше, чем кто бы то ни было, он в одночасье понял все. Как по щелчку выстроились из разрозненных звеньев логические цепочки. И стало предельно ясным все то, над чем уже десятки лет ломали голову дотошные фанаты и журналисты, биографы и историки рока… Быстрое сближение, короткий, но очень продуктивный период совместного творчества, потом внезапно – разрыв и полное игнорирование друг друга вплоть до наших дней, избегание не только встреч, но даже упоминаний в интервью…       И одновременно закрутились в голове шестеренки кратковременной памяти, воспроизводя посекундно события последних минут, наводя мостики причинно-следственных связей и находя объяснение.       - Так это я тебе… напомнил… песню… Господи! - басист сокрушенно вцепился себе в волосы. – Я не хотел. – Помедлив, он поднял на него огромные, виноватые глаза. - Прости! Я не знал...       - Брось, дело не в тебе, - покачал головой Шклярский.       Марат медленно протянул руку, дотронулся до тыльной стороны его ладони. Невесомо, робко, точно спрашивая, можно ли. Не встретив протеста, накрыл бледную руку своей и нежно сжал. Потом все так же несмело провел пальцами выше, осторожно, как тонкого стекла, коснулся плеча… И наконец, не встречая сопротивления, решился обхватить его ладонью, пересесть к Эдмунду на кровать, привлечь хрупкую фигуру к себе, заключить в объятия.       - Прости меня, пожалуйста, - шепнул вновь, обдавая шею теплым дыханием.       - Перестань… - вздохнул Маэстро, зарываясь пальцами в мягкие светлые волосы. Внутри точно сломалась плотина, и сами собой заструились ручьем слова, вымывая застарелую скверну из потайных глубин памяти. Он рассказывал сухо и отстраненно, без излишних деталей, но все же объясняя совпадения, слившие сегодняшнюю ночь и ужасы прошлого в гремучую смесь. Обнажая изуродованную предательством и насилием душу, впервые позволяя кому-то увидеть глубокие шрамы на ней. Но это было не стыдно, не унизительно, было не страшно открываться любимому человеку. Только немного больно, словно вытягивали из сердца впившуюся в него длинную зазубренную иглу. Но эта боль приносила облегчение. И, усиливаясь вспышками с каждым словом, с каждой металлической заусеницей, надрывавшей нежную плоть, она все же уходила…       …Марат покрепче обнял умолкшего партнера. У него не было слов, лишь клокочущий в груди черным пламенем гнев. Лишь застывшая соль в глазах и тепло родного существа под руками. Такого слабого и хрупкого. Вытерпевшего так много боли… И эту боль хотелось во что бы то ни стало вернуть сторицей. Раздавить, уничтожить, разорвать на куски, любым способом свершить месть…       - Марат, - слегка обеспокоенным тоном вмешался в его мысли Шклярский.       - М?       - Мне кажется, я знаю, о чем ты думаешь.       - Да? И о чем же?       - Не смей.       - Почему? – фыркнул бас-гитарист.       - А зачем? – вопросом на вопрос парировал Эд, высвобождаясь из его объятий, чтобы смотреть в глаза. – Какой смысл ворошить это все сейчас? Это было давно…       Но свежие воспоминания царапнули душу острым коготком, и он замялся, отводя взгляд. Сознавая, что окончание привычной формулировки «…давно и неправда» будет слишком лживо для Марата после того, что он сегодня видел. И, более того, слишком лживо для него самого.       Марат сочувственно посмотрел на него и притянул обратно к себе, обнимая вновь. Какое-то время тишину нарушало лишь биение двух сердец.       - Череповец завтра… - вымолвил наконец Шклярский.       - Надо поспать, - закивал белокурый музыкант, - ты должен отдохнуть, ложись.       Разжал объятия, отпуская его, и поднялся с кровати.       - Пойдешь? – спокойным тоном спросил фронтмен. Но, читая его глаза как раскрытую книгу, Марат ясно видел и ощущал, как партнер не хочет сейчас расставаться с ним, как нуждается в нем.       - Давай я побуду с тобой, пока не уснешь, потом уже пойду, - он улыбнулся Эду одними губами, - хорошо?       Маэстро кивнул. Не сказав больше ни слова, они разделись и погасили свет. Прижались друг к другу вплотную на узкой постели – это могло бы быть позывом к чему-то намного большему, но не сегодня, не сейчас. Сейчас Марат лишь бережно обнимал любимого со спины, согревая его своим телом, заслоняя от призраков прошлого. Эдмунд заснул быстро, как уставший ребенок, расслабившись в тёплых руках. Прислушавшись к его дыханию и убедившись, что сон партнера крепок, блондин осторожно высвободил руки и выскользнул из-под одеяла. Накинул рубашку, оставленную на спинке ближайшего стула, и, стараясь не шуметь, удалился к себе в номер.